Последний Молебен

      Наверху одной из сохранившихся и самых высоких башен замка громоздилась голубятня. Птиц здесь уже не водилось, но оставшийся вековой помёт пропитал её изнутри и снаружи. Равель натянул пальцами утеплённый плащ и поёжился. Сквозь многочисленные окна дул промозглый сквозняк, занося с собой блестящие снежинки.       Дома они тоже держали птиц, но других — заморских и певчих, и не было равных им по красоте. Одной из его обязанностей было кормить их, и Равель не скрывал своего счастья, ведь мало кому допускалось приближаться к птицами настолько близко. Ему нравилось слушать трели, наблюдать за ними, как они лопочат крыльями, как плавно опускаются их прекрасные перья. Подобные минуты считались благодатью, и Равелю казалось, что мир становился чуточку добрее, а уродливая культя — обычная пятипалая рука, не вызывающая презрения у людей.       Но проходил миг и Равель снова оказывался в суровом здесь, у вымазанной столетнем помётом стены, теребил кривой ноготь на иссохшейся культе — погребённый заживо под ворохом страхов и обязанностей, которые не сможет выполнить. Равель осознавал свою слабость, но истинную никчёмность смог прочувствовать только сейчас, оказавшись среди настоящих волков.       Слуха Равеля коснулся шелест, а после он увидел сидящего на одной из балок орла, как будто появившегося из воздуха. Птица встрепенулась, сбрасывая с перьев налипший снег, и поглядела на удивлённого Равеля, словно задавая вопрос: «Чего уставился?». Дворянин ощутил неловкость, ему показалось, что даже орёл смотрит на него свысока, посмеиваясь над его ущербностью. Однако взгляд дворянина привлекло другое: к лапе было что-то привязано.       «Письмо? Никогда не видел орлиной почты…».       Равель сделал осторожный шаг к птице и медленно потянулся к лапе, как вдруг…       Из угла раздалось бормотание:       — У-у-у, злая птица!       Равель испуганной дёрнулся в сторону, запутался о собственные ноги и врезался плечом в промёрзшую стену, зашипев от боли. Он зажмурился от боли и начал тереть здоровой рукой ушибленное плечо, а когда открыл глаза, то увидел закутанную в тряпьё чумазую девочку. Кажется, именно её в прошлый раз довелось заметить среди взволнованной толпы адептов.       — А ты — закрытая булавка, — пробурчала девочка и поднесла ко рту зачерствелую булку хлеба.       — О чём ты говоришь? — Равель нахмурился. Он не понимал, что в данной ситуации его удивляло больше: наличие ребёнка в стылой башне или её странные слова. — Разве тебе не холодно? Давай я тебя отведу в общую комнату?       — Там не слышно ничего. Все шумят и мне не слышно. А я здесь друзей завела, их слушать надо. Хочешь, я тебя с ними познакомлю?       Дворянин растерялся. Переминаясь с ноги на ногу, он огляделся, но никого, кроме насупившегося орла, не увидел.       «У детей же могут быть воображаемые друзья, да? Это нормально в таком возрасте, нужно ей просто подыграть…».       — Д-да, мне было бы интересно с ними побеседовать, — он постарался улыбнуться искренне. — Где они? Могу я с ними увидеться?       Девочка натянула импровизированный капюшон сильнее и практически полностью скрыла лицо, но даже так Равель заметил потрескавшиеся в кровь губы, которые растянулись в кривоватой из-за боли улыбке.       — Я не знаю, — она посмотрела на крайнее окно. Оно было самым широким из-за того, что наполовину разрушилось. — Может быть, они будут согласны.       Равель вздохнул и подошёл к окну. Из него открывался фантастический вид на укрытые снегом горы и блестящее озеро, наполовину скованное льдом. Он всматривался в даль, чувствуя, как начинало пощипывать щёки. Захотелось вернуться в общую комнату и протянуть руки над огнём в камине, дабы прогнать холод.       Именно в этот момент взгляд поймал странный блик. Равель чуть склонил голову и снова что-то заметил, однако не мог разобрать. А потом в нос ударила вонь протухшего мяса; Равель закрыл лицо рукой, дёрнулся назад и чужие руки с силой толкнули в спину. Мир покачнулся и вид из окна сменился пасмурным небом, с которого медленно опускались снежинки. Равель не успел понять, как так вышло, как и того, что уже лежал на мёрзлой земле, не чувствуя тела. Ему подумалось, что даже такое хмурое небо было величественным и, пожалуй, ему бы хотелось стать одной из миллиарда снежинок, кружащих над землёй.

⊶⊰ ･ᛟ･⊱⊷

      Когда Ифа проснулась, она не сразу поняла где она и что с ней. Держась за пульсирующую голову, вёльва с трудом села в постели и огляделась.       — С добрым утром, — поприветствовал сидящий в тёмном углу комнаты ворон, вернее, нынче фетч решил предстать в человеческом обличие, что было крайне редко.       — Какими судьбами? — Ифа массировала пальцами виски и пыталась избавиться от послевкусия тяжёлого сна.       — Решил тебе сообщить новости и обсудить твой сон, — бесшумно, словно сам являлся тенью, Фалько прошёлся по небольшой комнате и занял одиноко стоящий стул. Ифе никогда не получалось разглядеть его лица, а когда такое случалось — забывала. Настаивать вёльва не стала. — Расскажешь, что тебя так поразило?       Саан спустила ноги на холодный камень и по телу сразу же пробежались мурашки. Тепло, исходящее от огня в камине, успело за ночь покинуть комнату, оставив после себя лишь сажу.       — Я шла по лесу, высокие деревья касались макушками облаков – это был прекрасный лес, полный жизни, — Ифа взглянула на внимательно внимающего её словам фетча. Никто, кроме него, никогда не внимал её словам. — Под ногами были рассыпаны чёрные перья, в небесах кричали вороны, их восхваляющие крики были слышны во всех уголках леса и каждая живая душа должна была прийти и встретить того, кого же славили птицы Одина, — она на мгновение прикрыла глаза, снова оказываясь в том лесу. — Я вышла к огромному дереву, чьи ветви затмевали солнце — это был Род. На корнях Рода стояли семеро адептов и именно их восхваляли вороны.       Ифа поджала губы, словно она пыталась распробовать нечто очень вкусное и сладкое.       — Род избрал их, но мне не показал лиц.       — Всего семь? — удивился ворон. — Раньше Род продолжали куда больше умельцев.       — Остальных не обязательно убивать, — Ифа накинула на плечи шкуру. — Я заметила, что здесь собралось немало талантливых адептов и пусть всего лишь семеро из них достойны унаследовать знание Рода — я научу каждого, кто выживет в нашем испытании.       Фалько пожал плечами, принимая решение вёльвы насчёт адептов, ведь он собирался сказать совсем другое:       — Я бывал за «чертой».       — Нечастый ты там гость, — усмехнулась вёльва и закурила папиросу. Она знала, что фетч имел своенравный характер, подстать ей, и редко был покладистым за что не имел честь быть во свете почёта более старших духов. — И что ты узнал?       — Встретился с хранителем пса Пшекеша, — глаза Фалько неярко блеснули, он улыбался. — Настолько уставшего духа мне ещё не доводилось встречать.       — Неудивительно, — Ифа выдохнула сизый дым и снова затянулась. — Тяжело быть живым убийцей.       Фетч тихо хохотнул:       — Интересно совсем другое. Вам, живым, не видно, но у этого убийцы безголовая тень.       — Что ж, безголовый всадник — это и впрямь заманчиво, — Ифа заходила по комнате. Она выдохнула в потолок едкое облачко дыма и подумала о том, как же всё-таки Ферру до сих пор удавалось сохранить жизнь?       «Если уже и тень безголовая – недолго вошкаться осталось. Ни к чему хорошему подобные знаки не приводили».       — Заинтриговал ты меня.       — На то и был расчёт, — шепнула тень. — Присмотрись к нему получше, глядишь полезным окажется.       — Не планировала я ни к кому присматриваться, — Ифа присела на край стола. — Да и задерживаться здесь тоже не планировала.       Фалько едва слышно рассмеялся, правда смех был больше похож на шелест листвы на ветру:       — Наши взгляды с судьбой всегда расхожи – это в порядке вещей, — он взглянул в сторону закрытой двери. Склонил голову на бок, прислушался. — Слышу шаги Медведя.       Через пару минут в дверь и впрямь постучали, а затем в комнату широкими шагами вошёл Бирюк. Лицо травника выглядело уставшим, под глазами залегли тёмные синяки, словно он не спал несколько ночей подряд. Он коротко кивнул Ифе прежде, чем обратил внимание на стоящего фетча, а когда заметил – лицо помрачнело ещё больше.       — И тебе не хворать, — ответил Фалько на молчаливое недовольство Бирюка. — Всё зверюшек лечишь или уже на людей перешёл?       — У нас адепт из башни выпал, — не обращая внимание на язвительность духа, сразу объявил Бирюк причину своего появления. И прежде, чем Ифа успела раскрыть рот – добавил:       — Он жив, чистое везение не больше. Но не могу дать гарантий, что он доживёт до завтра.       — Пусть Род решает, — Ифа отщёлкнула окурок и посмотрела в окно. Она сказала это равнодушно и холодно, даже несмотря на то, что адепт мог быть одним из тех семерых, за которыми следовало приглядывать особенно тщательно. — На всё воля предков.       Бирюк кивнул. Его начинало настораживать подобная холодность, ведь в памяти сохранилась иная Ифа – громкая и полыхающая также ярко, как пламя высоких костров.       — Безусловно. Я просто подумал, что тебе следует об этом знать, — он уже собрался уходить, почувствовав себя лишним, как заметил пристальный взгляд фетча из мрака. Бирюк нахмурился:       — Чего уставился?       — Да вот заметил то, что раньше не замечал, — ехидно прохрипел Фалько. На несколько минут Бирюку показалось, что тень фетча стала больше и напоминала не человека, а нечто очень высокое с птичьем черепом. — Рожа у тебя больно подозрительная. Странная рожа. Прямо скажем, рожа…       Внезапно в комнате стало светло, как днём. Ещё светлее. Сверкающий, обжигающий свет. Контуры дверей и мебели превратились в жёсткие белые кромки и чёрные тени. Раздалось громкое карканье, но на прежнем месте фетча уже не было, словно вместе с растаявшим мраком – исчез и он. Раздался оглушительный треск, похожий на грохот обвала; разрывающийся, раскалывающийся звук, словно падало огромное дерево. Комнату заполнила вонь горящей древесины. Дверь распахнулась и в комнату ворвались Ферр и Альвин.       Помещение изменилось. Она снова погрузилась в приятный полумрак, но теперь в ней стало слишком холодно, чтобы ходить в одной ночной рубашке. Ветер и снег проникали через огромную рваную дыру в стене – там, где раньше был камин. Два кресла исчезли, диванчик балансировал на трёх ножках, а обломок четвертого слабо светился и дымился, словно сук, долго горевший в костре. Стол, который мгновение назад стоял прямо перед Ифой, валялся в другом конце комнаты, расколотый пополам. Часть потолка рухнула, пол был завален кусками камня и штукатурки, обломками дерева и осколками стекла. От Бирюка не осталось и следа.       Ифа в ночной рубашке и шкурой на плечах, твёрдыми шагами пробралась по руинам к зияющей дыре в стене и выглянула наружу, подставляясь под порывы ветра.       — Что случилось?! — Альвин оглядел погром, едва не хватаясь за голову. Она развалила вековую башню одним заклинанием, а ведь они только начали приводить замок в порядок!       — Этот говнюк исчез!       — Кто исчез? — Ферр пнул покорёженный подсвечник. Масштабы разрушения поражали, подобная сила безусловно заслуживала восхищения.       «Вот бы к этой силе ещё бы голову».       — Кто-нибудь видел Бирюка?!       Альвин почесал подбородок не припоминая, чтобы ему удавалось увидеть травника в последнее время. Да и Бакл говорил, что…       — Давно мне не доводилось видеть подобного искусства.       Все обернулись на низкий голос с мерзким воющим свистом, словно тот, кто говорил — не мог полноценно вздохнуть. Возле распахнутой двери стоял Бирюк, вернее не совсем он. Удар не нанёс ощутимых повреждений, однако проявил одержимость. Ифа нахмурилась, опыт работы с одержимыми был и ничего хорошего вспомнить ей не удавалось. От подселения духа никто не застрахован, даже опытный ведающий был способен подхватить «болезнь». От контакта с магией у одержимого проявлялись первые симптомы – невыносимая вонь, исходящая от тела.       — Ты кто такой?! — вёльва чувствовала, как ярость внутри уже начинала одолевать.       «Нельзя, нельзя, нельзя! Держись, иначе можешь навредить! Думай скорее!».       — Житель этого замка, как и вы, — голова Бирюка резко дёрнулась, послышался щелчок шейных позвонков. — В-ворон – у-умная птичка!       — Не смей! — гаркнула Ифа в тот момент, когда Ферр направил на травника револьвер, но выстрел прогремел раньше.       Бирюк пошатнулся, но не упал, лишь голова дёрнулась в сторону, словно игрушка и упала на грудь.       — Мать твою… — прошептал убийца.       — К нам явился незваный гость, — буркнул Альвин.       — Какого хера ты стреляешь на поражение?! — Ифа подошла к затихшему травнику, чтобы убедиться в том, что пуля не задела жизненно важные органы, как внезапная боль прошибла голову, а затем комната крутанулась и вот она уже стоит лицом к замершим Ферру и Альвину. Левая сторона лица пылала, внутри уха раздавался невыносимый свист, перекрывающий звуки.       — Я хотел поговорить! Я просто хотел поговорить! — завыл дух, стискивая холодными пальцами шею Ифы. — Больно! Мне так больно! Почему никто не хочет говорить со мной?!       «О, предки, какая вонь!».       От смрада защипало глаза, пальцы всё сильнее сдавливали шею, в ухе по-прежнему невыносимо гудело, как вдруг… Вёльва выкрикнула три коротких слова, от которых задрожали стены, и одержимого травника распяло в воздухе, словно его пригвоздили к невидимой стене. Татуировки на руках Ифы запульсировали, Ферру даже показалось, что они едва заметно шевелились, словно маленькие змеи. Взлохмаченная саан сложила пальцы, образуя символ, понятный лишь ей и медленно начала читать заклинание, пока загнанный в ловушку дух бился в агонии.       Ферр неосознанно попятился к двери, наткнулся на рухнувшую балку и чуть не упал. Альвин слышал, как чьи-то сапоги загрохотали вниз по лестнице.       — Это изгнание?       Ответа не последовало, вампир уже стоял возле вёльвы, подавая ей уже знакомый убийце нож, которым саан без доли промедления вскрыла собственную ладонь и провела ею по бледному лицу травника. Ферр опустил глаза и с удивлением обнаружил, что до сих пор сжимал в руке револьвер.       Дверь с шумом распахнулась, и сердце Ферра подпрыгнуло. Но это был всего лишь Боеслав, испуганно озиравшийся вокруг. Волосы на голове ученика торчали дыбом.       — Какого… — Он боязливо оглядел происходящее и уставился огромными глазами на убийцу, который бы точно также не отказался от ответов. — Чёрт! — дверь за адептом захлопнулась.       — Пошёл на хер! — выкрикнула вёльва последние слова заклинания, которые она всегда добавляла от себя. Когда всё закончилось, травник рухнул грудой мёртвого мяса на пол. — Имээгу! Имээгу, открой глаза! — Ифа приникла ухом к груди Бирюка, холодея от ужаса. — О, Бурхан, изге рух, милостивый и милосердный! Альвин, ты слышишь его сердце?!       Вампир склонился над травником с суровым выражением лица. Вокруг всё словно застыло. Ифа сцепила руки в замок с неестественным для неё молящимся видом женщины, которая потеряла всякую надежду, кроме веры. Наконец Альвин выдохнул и ответил:       — Да, слышу, но совсем слабо, — послышался шумный вздох. Ифа откинулась назад. — Я считал, что мы всё вычистили в наших стенах.       — Даже я не была уверена, что мы всех убрали, — вёльва закурила. — Этих тварей здесь больше, чем в Миктлане.       Она поднялась и с сожалением взглянула на друга детства. В груди больно сдавило сердце. Всё повторялось: она снова шла по трупам близких из-за чужих прихотей, а всё потому что человеческая жадность неизлечима. Одни приказывают и развязывают войны, другие – вынуждены подчиняться их воли, не жалея ни себя, ни других.       «О, милостивый Бурхан, не дай мне снова испытать горе потерь. Сожги меня в своём огне, но не трогай родных!».       — Альвин, займись адептами, — Ифа кивнула на дверь, за которой уже был слышны обеспокоенные голоса учеников. Саан опустилась на колени, зажав папиросу зубами и положила одну руку на лоб Бирюка, вторую – на грудь.       Ферр следовал за вампиром, когда ушей коснулся мелодичный голос. Вёльва чуть покачивалась, читая нараспев заклинание… хотя это больше напоминало древнюю молитву, которую когда-то использовали ведующие, вымаливая у Богов исцеление. Татуировки на руках ведьмы теперь отливали приятным, успокаивающим зелёным свечением и этот свет как будто вытекал из её ладоней и проникал в травника, залечивая раны.       «И всё-таки, остались в мире чудеса».       Закрыв за собой покосившуюся дверь, Ферр наткнулся на хмурого Альвина и адептов, которые нехотя расходились, так и не узнав, что же произошло.       — Она его лечит, да?       — Похоже на то. Было бы неплохо, если бы саан проделывала подобное не только с друзьями.       — Закатай губу! — внезапно зарычал вампир, демонстрируя острые, как лезвия клыки. — Ведающие всегда редко лечили. Это опасно для них. Когда они лечат — они умирают.       — Как же? — Ферр взглянул на дверь. — Саан умрёт?..       — Не моментально! Это как отрывать клочок от пергамента! Малая часть отмирает и если Ифа будет разоряться на всех больных – от неё ничего не останется. Поэтому подобное врачевание у ведающих всегда было запрещено!       — Она убила родного брата, но спасает чужака… — Ферр усмехнулся. — Безумная женщина.       — Долг платежом красен, — ответил вампир и громко цокнул, услышав за дверью приглушённые голоса.       «Разбазаривает… Нельзя так жизнью раскидываться!».       — Да и чужие люди порой роднее семьи. Это я тебе говорю, не как вампир, а как тот, кто прожил не одну жизнь.       Ферр взглянул в глаза твари и на удивление обнаружил в них… усталость. Нечеловеческую усталость от происходящего и невыносимую скуку. Казалось, Альвин всё уже знал, как знал сюжет книги и каждое слово персонажей. Его невозможно было чем-то удивить, потому что он уже это знал.       — Красивые слова, — искренне сказал Ферр. — Прямо, как из сказки. Только вот, мы не в ней.       Альвин тихо рассмеялся и похлопал убийцу по плечу, как старого доброго друга.       — Все мы в сказке живём. Просто каждый в своей.