Горький миндаль

Ночной Санкт-Петербург всё так же кипит и кишит людьми, и отнюдь не всегда приятными запахами. Пусть и плохо, но всё спасают дорогие духи, на этот раз не слишком изысканные, вычурно яркие и звонкие. Она оставляла тонкий шлейф спокойного аромата с единственной нотой. Нотой миндаля, такой недоступной, манящей и одновременно приятной. Наверное Ему понравилось бы, он бы мог погрузиться в один единственный аромат, не мучаясь от тонны запахов, ведь даже если они приятны, то смешиваясь они превращаются в тошнотворную кашу. Юсупова же, была бы спасением, но увы, уже некого спасать. Волосы ужасно растрепаны, костюм слишком сдержан, лишённый ярких акцентных цветов и, кажется, жизни, огромный контраст с городом. Да и нет смысла больше гореть и вести свои игры на провокацию, всё кончилось слишком быстро, особенно по вампирским меркам. Мысли сплетены в тугой клубок, хочется выговориться, а некому, разве что небу. Её уже не радует алкоголь, кровь или выписанный ей кокаин, всё поблекло. Мерзкое чувство поглощало её, не отпуская и не давая выдохнуть и смириться с потерей. Потерей жизни, было бы легче если бы она была своя, но судьба слишком жестока. И уже нет слов чтобы описать эту боль, что поселилась внутри её такого хрупкого и нежного тела, она рвёт на части, распирает и мучает. Так неприятно и тянуще, хотелось вырезать её из себя, чтобы больше не страдать, но не получиться, как бы хотелось. Кажется, она не выдержит это испытание. Феликс бы выстояла под этой печалью, если бы она не отдавала амфиболовым асбестом в лёгких при каждом вдохе. Попытка сбежать, но никак не получается, Он остался огромной стигматой в её душе, а в память врезалось изображение кровавого тела. Сначала это казалось чем-то смешным. Великий граф повержен да ещё и так просто, но увы эффект наркотика слишком короткий, пришло осознание, что его уже не вернуть, никак. Лишь луна и трупы анархистов свидетели этого. Остаётся желание взвыть, как дикое животное, вот только зверь не может любить. Никто из двоих не говорил о своих чувствах, не называли это любовью, им было это понятно и без лишних слов. И кроме них этого никто не понимал, что играло на руку, их язык был сложен и метался от крайности в крайность. Она медленно пошатывала нервы Дашкова. Теперь нет того, кто бы выдержал и успокоил бы после очередного нервного срыва, того, кто бы оценил её новые духи или же дал совет. Больше не существует Её защитника которому можно было бы сесть на колени и говорить по душам, которому можно было шептать на ухо свои самые сумасшедшие затеи, а затем понимать, что один может предать другого. Юсупова из последних сил сдерживает слезы, пускай их и не будет видно под траурной вуалью, выдаёт только подрагивающая рука, которая крепко держит три цветка так, как когда-то касалась Графа. Дома становятся всё реже, людей всё меньше, и нет уже этой атмосферы кипящей жизни. Точно так же как этого больше нет и в душе княгини. Пейзаж становится всё более темным, появляется кованый забор и часовня. Она словно тень пробирается сквозь калитку и идёт уже по памяти, не в силах сбежать. Феликс пришла бы днём, но слишком много свидетелей, это не нужно. Поворот, ещё один и нужная могила под раскидистой плакучей ивой, на ветвях которой были ленты разных цветов. Могила была простой, не изящной и совсем не во вкусе Юсуповой, но увы она не могла выбрать всё по своему вкусу и традициям. — Привет, дорогой... — По щекам текут хрустально чистые слезы, и такие же горькие как полынь. Дрожащие руки кладут три веточки миндаля на ещё свежую могилу, цветы были такие неприступные и нежные, как сам Дашков, но таким его пожалуй видела только она, только ей он позволял разглядеть в нём эти черты. — Знаешь.... Миндаль расцвёл в этом году слишком рано...