Освобождение

«Вы слишком ценны», — говорят ему, и он верит, потому что всю жизнь мечтал услышать именно эти слова. Вы слишком ценны, чтобы гнить в этой радиоактивной дыре. Слишком ценны, чтобы позволить нелепой ошибке порушить вам карьеру. Слишком ценны, чтобы расплачиваться жизнью за отнятую вами жизнь. Они вживляют ему в мозг управителя — он согласился бы и не на такое. Но очень скоро выясняется, что честностью в этой сделке и не пахло. Он сам, собственноручно накинул себе на шею поводок, больше похожий на петлю, поводок, который не то что делать — думать ему не дает. Он хочет обозвать заносчивой дрянью Чигву, которая, объясняя ему его обязанности, даже не смотрит в глаза. Он тешится мыслью плюнуть на ботинки напыщенному практиканту с торчащими фиолетовыми волосами, который пытается докопаться до него: правда ли, что он убил человека, и на что это похоже? Оба раза его скручивает головной болью и жуткой тошнотой, и, с трудом пытаясь отдышаться, глядя снизу вверх в искаженные отвращением и презрением лица, он понимает, что вот она — его новая жизнь. Чигва даже не пытается ограничить ему доступ к образцам. Он держит в руках матрицу потенциально опасного внеземного грибка, с невиданной скоростью размножающегося в земной атмосфере — и усилием воли заставляет себя сосредоточиться только на том, чтобы как можно аккуратнее уложить образец в контейнер и как можно надежнее его закрыть. У него есть руки, но он бессилен; есть язык, но он нем; есть единственное желание, но ему не суждено осуществиться. По ночам, скрючившись на своей узкой койке в камере, такой же тесной и прозрачной, как контейнер для образцов семян, он представлял, как сдавливает горло Чарли Реджиса и по капле выжимает из него жизнь. Это не должно быть особенно трудно — задушил же он Вики, а Чарли всегда представлялся ему меньше и слабее Вики, недаром же он цеплялся за нее, как за спасательный круг. С тех пор, как вышел из тюрьмы, Адам прочитал о Чарли все, что можно было найти в сети, и теперь знает, что тот не женился снова, так и не разморозил свои бесценные эмбрионы, не сумел подлизаться к Варгасу и работает теперь простым следователем на ту самую систему, которую помогал создавать. Ему еще хуже, чем мне. Адам додумал эту мысль до конца — она стоила приступа рвоты, стоила колотья в боку, бешено бьющегося сердца и неловко ушибленного при падении плеча. Ему еще хуже, чем мне. А значит, даже если я сам не приду к нему, он меня найдет. Ведь больше у него ничего не осталось. Он почти не выходит из лаборатории, чтобы облегчить Чарли задачу. Да и в ту конуру, которую ему выделил город, его все равно не тянет. Он проводит минуты, часы, дни, световые года, отбирая, упорядочивая и каталогизируя, выискивая, сопоставляя и классифицируя — работа настолько унылая и монотонная, что даже ненавидеть ее не получается. Хорош талант, думает он с горечью. Неужели оно того стоило? И как-то — ночью? днем? утром? — разогнув спину и потирая слезящиеся глаза, он наконец слышит за спиной осторожные, крадущиеся шаги, и сердце в груди торжествующе подпрыгивает. Он хочет улыбнуться, хочет развернуться к незваному гостю и сказать: «Что-то ты долго»... ...но к виску вдруг прижимается что-то холодное, склизкое, а в следующий момент мозг буквально раскалывает пополам. Это не похоже на действие управителя — отеческие, направляющие импульсы, когда вверенный его попечению индивидуум, как непослушное дитя, не внемлет голосу рассудка и раз за разом повторяет одну и ту же ошибку. Это мгновенное, бесцеремонное и безжалостное вторжение, слепящая вспышка, освещающая и выжигающая все, что он знает и помнит, чем гордился когда-то. Он кричит — без слов, без голоса; он хрипит беззвучно и обмякает в своем кресле. Возмездие все-таки настигло его. Он слышит чей-то довольный смешок, слышит голос: «Ну а теперь финальный штрих» — и с внезапной ясностью понимает, что все еще жив, но жить ему осталось недолго. Он так мечтал прославиться, оставить после себя что-то ценное, вписать свое имя в историю науки. Но завистники и недоброжелатели лишили его шанса построить карьеру, отняли свободу, а теперь выкрали все его научные достижения — и собираются отнять и саму жизнь. Разграбленный, умирающий мозг уже не воспринимает импульсов управителя, и Адам Бакстер из последних сил выдыхает: — Реджис... чтоб ты сдох... Наконец-то его ничто не сдерживает. Его захлестывает ненависть — он сам становится ненавистью, слепящей, безрассудной и безжалостной: вот что ему нужно, вот ради чего стоит жить. Увидеть Чарли Реджиса жалким, сломленным, бессильным, мертвым. На мгновение он отдается этой мечте, позволяет этой картинке полностью поглотить себя. Хотя бы умереть счастливым. А потом картинка гаснет, и Адам недоуменно моргает. Он снова в своей лаборатории, но теперь он не сидит в кресле, а стоит рядом и смотрит на лежащее в нем тело — с неловко подвернутыми ногами, с бессильно запрокинутой головой. «Да это же я», — осознает Адам, но, странное дело, не чувствует при этой мысли ни удивления, ни страха. Как будто ничего особенного в этом нет. Как будто чего-то такого он и ожидал. «А это, наверное, тот, кто меня убил», — все так же отстраненно думает он, переводя взгляд на человека в капюшоне, деловито копошащегося у стола. Адаму не нужно заглядывать ему в лицо — он и так знает, что это не Чарли. А вот что действительно странно — что при мысли о Чарли он ничего не ощущает. И при мысли о Вики — тоже. Да, он убил ее. Да, он мечтал убить ее мужа. Но все это... так страшно далеко. Как будто он читал об этом в какой-то книге, сюжет которой успел основательно подзабыть. Адам Бакстер закрывает глаза, наслаждаясь непривычным ощущением. Наверное, это и называется «упокоиться с миром». А потом открывает глаза — и видит перед собой длинные полки с образцами. «Что ж, — думает он, и уголки его губ приподнимаются в робкой улыбке. — Раз так, пожалуй, можно и поработать».