Новый ингредиент

      — Давным-давно, на берегу реки, жила красивая ткачиха по имени Орихимэ. Когда она достигла брачного возраста, отец выдал её за трудолюбивого пастуха Хикобоси. Орихимэ увлеклась своим новым мужем настолько, что стала пренебрегать работой. Отец Орихиме был недоволен тем, что дочь бросила ткацкий станок, поэтому разделил их, изгнав Хикобоси на противоположный берег реки. Это очень опечалило Орихиме, которая плакала много дней подряд. Отец всё же сжалился и разрешил им встречаться раз в год. Лишь раз в году, в седьмой день седьмой луны, прекрасная Орихимэ и её возлюбленный Хикобоси могут встретиться, пройдя по мосту над Млечным путём. В этот день бумажные ленты с написанными на них желаниями привязывают к бамбуковым веткам тандзаку и люди молятся о благополучии тех, кого любят.       Мужчина с волнистыми, угольно-чёрными волосами, рассказывал эту печальную легенду своему маленькому сыну, который не мог собственными глазами увидеть броскую красоту праздника Танабата. Мальчик страдал от неведомой хвори, грозящей в любую секунду скрутить его слабое тело болезненными судорогами. В такие моменты он мог прикусить язык до крови, разодрать ногтями толстую обивку футона или кричать так громко и пронзительно, что казалось, этот крик способен достичь слуха владык верхнего и нижнего миров. Ребёнка практически не выпускали из дома, оберегая от опасностей внешнего мира, а любое его желание или каприз исполнялись в тот же самый миг, как высказывались в слух. Сладости, игрушки, красивая, дорогая одежда — у него было всё. Его никогда не наказывали за проступки, жалея и опекая, а неугодных слуг тут же без лишних размышлений вышвыривали за порог, стоило тем вызвать на себя вспышку гнева молодого господина.       Шло время.       Даже семейный лекарь ничем не мог помочь мальчику, чьи неудачи начались ещё в материнской утробе. Во время третьего триместра беременность неожиданно замерла. Плод, до этого времени ведущий себя как положено, перестал подавать признаки жизни. Испуганная мать делала всё, что ей советовали врачи, руководствующиеся истоками традиционной китайской медицины, считавшейся чудотворной. Массажи, акупунктура, прижигания, лечебные травяные ванны и растирания. Она ела морских гадов, нерождённых козлят, пила семя верблюда и настойки на змеиных головах. Эффекта не было, врачи разводили руками и говорили, что ребёнок наверняка умер и теперь отравляет её тело губительным, трупным ядом. Ей назначили сидячие ванны из корня мальвы и алтеи. Компрессы со смесью бобовой муки и бычьей желчи, а также влагалищные шарики из винных ягод с содой, чтобы вызвать искусственные роды палочками ламинарии. Всё бы могло так и закончится, если бы не вмешался глава семейства. Он был набожным, верующим человеком, поэтому пригласил в дом оммёдзи, пообещавшего снять проклятие.       Маленький, невзрачный человек, с высокими залысинами на лбу, принёс собой только тонкий лист серой бумаги и колоду разноцветных карт. Аккуратно сложив листок три раза, он что-то неслышно ему прошептал и спешно отбросил в другой конец комнаты.       — Это сикигами, — пояснил практикующий оммёдо.       Лист так и остался лежать там, где упал, а заточённый внутри него дух не шевелился и не спешил вырываться из ненавистной темницы. Собравшиеся люди озадаченно переглянулись.       — Только единицы могут их видеть, — уловив испуг на лице беременной женщины, оммёдзи успокаивающе поднял руку, протягивая ей карту с изображением смеющегося, краснолицего óни, — Покажите, где вы спите, я проведу обряд очищения и изгнания злых духов. Уведите отсюда всех людей, а сами засыпайте на своём обычном месте, не обращая на меня внимания.       Несмотря на клубящиеся внутри недоверие и страх, она так и сделала. Этот мужчина был их последней надеждой.       Курильницы с пахучим фимиамом дымили всю ночь.       И о чудо, на следующее утро ребёнок снова начал пинаться.       Весь остаток беременности прошёл без эксцессов.       К сожалению, столь долгожданное рождение первенца принесло лишь горечь разочарования. Ребёнок был мёртв. Его маленькое, сморщенное тело, в вязкой слизи и буроватых кровяных подтёках, было покрыто желтовато-синюшными пятнами, а пуповина крепко обвилась вокруг тонкой шеи роковой удавкой. Малыш не дышал.       Горе молодой матери не знало границ. Неужели всё зря? Женщина со слезами на глазах взяла сына на руки, нежно баюкая крохотное создание и отчаянно моля всех ками о том, чтобы он ожил.       И ребёнок заплакал, краснея и раззевая маленький ротик в поисках материнского соска.       Из-за того, что он родился холодным и безжизненным, его назвали Музан.       Музан Кибуцуджи должен был умереть уже несколько раз, но вопреки всему упорно цеплялся за жизнь, вырывая каждый вздох, каждое биение сердца, каждый новый день. Он был силён духом, но слишком слаб телом, поэтому лекари в один голос твердили родителям поскорее рожать второго ребёнка, ведь их сыну отмерян срок не более двадцати лет и он не сможет стать достойным преемником их рода.       Мальчик рос не по годам умным и смышлёным, но обладал поистине демоническим характером. Избалованный, злой, требующий постоянного внимания — он пугал взрослых и детей вспышками неконтролируемой ярости. Лишь любящие родители не замечали этих недостатков, отдавая своему первенцу всё, что только могли себе позволить. Мать и отец ощущали свою причастность к этой тяжёлой болезни, поэтому хотели сделать всё, чтобы каждый день его недолгой жизни стал поистине прекрасным.       Прошло девятнадцать лет. За это время произошло многое — отец и мать больного ребёнка сгорели заживо, запертые во внезапно вспыхнувшей пристройке к основному дому. Яростно ревущее пламя было словно колдовским и не гасло даже тогда, когда его заливали водой или забрасывали песком и влажными комьями сельскохозяйственной земли. Всё было бесполезно. Остывающее, полное едкого дыма пепелище, представляло из себя трагичное зрелище. В мешанине тлеющих останков, было сложно найти хоть что-то. Жадный огонь оставил после себя лишь обугленные кости, которые было решено захоронить, не предавая кремации и повторному испытанию жаром.       Музан-сама так и не пришёл на похороны, сославшись на плохое самочувствие.       После случившегося прислуга начала шептаться, что одна девушка нашла в покоях молодого господина исписанные листки бумаги, в которых красивыми, ровными иероглифами, были выведены странные, таинственные рецепты:       «1. Размолоть почти полкилограмма желтой смолы сандарак и почти полкилограмма аммониака, поместить их в сосуд и держать на огне, пока компоненты не расплавятся. Затем добавить 1,8 килограмма греческой смолы для завершения смеси.       2. Растолочь в пыль серу, камедистую смолу, асфальт, сандарак, винный камень, каменную смолу и овечий помет, растворить полученную смесь в нефти. Поместить полученную смесь в кувшин и закопать на пятнадцать дней в конском навозе.       3. Смешать в тесто 1,8 килограмма извести, 1,8 килограмма серы и 0,9 килограмма масла очищения. Уничтожается только маслом.       4. Хорошо перемешать 142 грамма негашеной извести, 142 грамма серы и 14,2 грамма масла. Уничтожается только молоком»       Слуги, набранные из простых людей, как правило, не умели читать и писать, поэтому полуграмотная девушка не могла ни с кем обсудить находку. Она слишком плохо уловила суть написанного, но имела твёрдую уверенность в том, что мрачный Музан-сама имеет прямое отношение к смерти собственных родителей. Она была молода и наивна, поэтому, не выдержав груза обвиняющих мыслей, пошла добиваться к господину правды.       Больше её никто не видел.       А ещё через некоторое время Музан уволил всю прислугу в доме и распустил людей, оставив подле себя только старого лекаря, которому приказал найти самого лучшего врачевателя во всей Японии. Деньги теперь не были для него проблемой — он был единственным наследником всего благосостояния покойных родителей. Жизнь не хотела, чтобы больной ребёнок появлялся на свет — но он родился. Младший брат, который после своего рождения начал перетягивать всё внимание матери на себя — был им задушен. Когда отец сказал, что они с матерью больше не могут спонсировать его научные изыскания и всяких лекарей-шарлатанов — он от них избавился.       Музан Кибуцуджи не был из тех, кого можно остановить так просто. Ему уже стукнуло девятнадцать лет и время стремительно утекало, словно мелкий речной песок сквозь пальцы. До двадцати лет остался всего лишь год.       Нужно спешить, времени больше не осталось.       Праздник Танабата, о котором ему рассказывал отец, снова приближался.       И снова Музан не мог его увидеть. День ото дня ему становилось всё хуже. Припадки участились, мерзкая слабость овладевала телом в самые неподходящие моменты, а дурнота и головокружение стали постоянными спутницами любой активности. Необъяснимый страх запустил в его душу свои ядовитые когти, заставляя вздрагивать от малейшего шороха. В горячечном бреду ему мерещились истлевшие лица родителей и брата. Они кружили вокруг него издевательским хороводом и смеялись смеялись смеялись, кривляясь и визгливо похрюкивая, крича, что он скоро тоже присоединиться к ним и они снова заживут большой, дружной семьёй, ежедневно сгорая в неистовом пламени Дзигогу.       — Отстаньте! — Кибуцуджи проснулся одним рывком.       Тяжёлое дыхание с присвистом вырывалось из сдавленных спазмами лёгких. Тонкая струйка крови побежала из носа по губам и подбородку, срываясь вниз рубиновой россыпью марающих одеяние капель.       Тёмные глаза вспыхнули ненавистью.       Тяжёлый удар сжатого кулака по деревянным доскам пола заставил их жалобно затрещать. Новая вспышка боли отрезвила. Злость кипела внутри подобно жерлу извергающегося вулкана. Скоро. Уже скоро. Седьмого июля, в день празднования Танабата, к нему должен прийти учёный лекарь из новой императорской столицы Нагаокакё. Этот человек брал за свои изыскания баснословные суммы, но обещал, что его лечение гарантировано сработает.

***

      Разноцветные бумажки с шуршанием трепетали на немного усилившимся, ароматном ветру, разносившим по округе соблазнительные запахи уличной еды, которую торговцы спешно расставляли по своим скрипящим прилавкам. Яки-имо, румяные, горячие рыбки-тайяки, острые окономияки, хрустящие такояки, разноцветные, сладкие данго, липковатые моти, якисоба, томорокоши, икаяки. Чего здесь только не было! Бой барабанов-тайко разносился на многие километры вокруг, смешиваясь с чарующим бренчанием струн сямисэнов и бивы. Ощущение праздника заставляло даже самых нелюдимых выходить на улицу, наслаждаясь редкими минутами отдыха.       Когда стемнело, в воздух устремились первые, искрящиеся ворохом разноцветных искр, фейерверки. Красные, жёлтые, зелёные бутоны, распускались на небесном полотне, разнося по округе грохочущую весть своего рождения. Прекрасные, огненные цветы напоминали сакуру, чьё цветение длится всего пару дней, но красота которого запоминается на долгие месяцы вперёд.       Вспышки. Грохот. Смех. Барабаны. Падающая звезда. Люди восторженно провожали её взглядами, пока она не скрылась за густыми кронами высоких деревьев. Праздник продолжался. Никто не услышал отдалённый грохот и не увидели ещё один краткий всплеск света, что потряс ночную тишину векового леса.       Там, в глухой лесной чаще, быстро разгорался пожар. Упавший с неба осколок почти что сгорел в атмосфере, но всё же сумел достичь поверхности земли, оставив на её теле безобразный, рваный кратер-рытвину. Тлеющие в густой кроне просветы распространяли в стороны густой, белёсый дым, загадочно стелющийся между толстыми стволами.       Треск.       Раскалённая оболочка метеорита пошла трещинами и распалась на части. В ворохе мелкой, каменной крошки, копошилось нечто. Оно переливалось ртутным серебром, люминесцируя в темноте мерцающим светом. Осторожно, будто бы изучая окружение, существо двинулось вперёд…

***

      — Молодой господин, я очень ра…       — Ты принёс?! — перекошенное, покрытое испариной лицо, с залёгшими под горящими глазами кругами, не выражало никакой радости. Руки нетерпеливо теребили край одеяла.       — Э… Да-да. Не нервничайте пожалуйста, для вас это слишком вредно.       — Быстрее!       — К-конечно, но это только прототип, нужно больше времени на разработку окончательной формулы.       — Давай то, что есть!       — Его надо заварить, подождите пожалуйста, Музан-сама!       Доктор дрожал, как осиновый лист. Только редкое заболевание молодого господина заставляло его терпеть подобный тон по отношению к себе. Несмотря на вгрызшуюся в тело слабость, вокруг его подопечного будто витало марево подавляющего страха. Рядом с ним было некомфортно, безумный блеск его глаз вызывал желание уйти как можно скорее из этого дома, а изменчивость настроения была совершенно ненормальной.       Но несмотря ни на что, научный интерес всё же пересиливал осторожность. Размышляя об этом, доктор совершал какие-то хитрые манипуляции с разными колбочками и скляночками, которые до этого покоились в его чемодане. В деревянной ступке он перетирал многообразные ингредиенты и бросал их в пенящийся коктейль оранжево-красной жидкости.       — Мне нужен кипяток.       Когда горячую воду принесли, мужчина залил её в напиток и поставил остужаться, ёжась под нетерпеливым взглядом Музана.       — Через пять минут попробуем.       Пока люди занимались своими делами, маленькая, серебристая слизь, пробралась через приоткрытые сёдзи и с интересом направилась в сторону дымящейся чашки-юноми. Скользя по горячим, шершавым стеночкам, существо перевесилось через край и бултыхнулось в покрасневшую жидкость.       — Скоро там?       — Всё готово. Вот, возьмите, — доктор протянул лекарство сидящему на футоне господину.       Тот осторожно отпил и поморщился:       — Фу, ну и мерзость.       — Должно быть, вкус зависит от травяного сбора в составе, я добавил новый, очень редкий ингредиент! Пейте быстрее, пока оно тёплое, так эффект должен быть лучше, — воодушевлённо заявил доктор, видя как пациент делает большие глотки, быстро опустошая чашу. — Голубая паучья лилия, так я назвал это лекарство. В честь этого цветка, который сумел достать лишь в одном экзе…       — ЧТО ТЫ МНЕ ДАЛ?!       — В чём дело, что вы... Но почему?! Ведь сбор не сильно отличается от оригинала!       Господину стало хуже. Его тело выгнулось дугой, капилляры полопались, окрашивая глаза красным, а дрожь тела грозила перерасти в полноценный припадок. Доктор тонко вскрикнул, когда Музан неожиданно резво вскочил с постели, и кинулся к нему, хватаясь за садовый ножичек, лежащий на столе рядом с компонентами лекарства.       — Ты бесполезен! — с этими словами он вонзил нож в закричавшего от боли человека. Один. Два. Три. Четыре. Пять… Гнев пошел на спад только на двадцатом ударе, превратившем мужчину в безликий, исполосованный кусок сочащегося кровью мяса. Его юката насквозь пропиталась кровью, расползающейся под трупом отвратительно пахнущей лужей. Доктор обмочился и рефлекторно опорожнил кишечник.       Сердце тяжело стучало в груди, в голове гудело, дыхание срывалось, но внезапно Музан осознал, что ему лучше. Руки и ноги будто бы налились неизвестной ранее энергией, а все органы чувств обострились. Лишь проклятущая слабость всё сильнее охватывала тело, заставляя глаза смыкаться от усталости. С трудом дойдя до футона, Кибуцуджи Музан проспал рядом с трупом до самого утра, не увидев больше никаких сновидений.       Утро встретило его необычайной лёгкостью. Впервые в жизни у него ничего не болело. Непривычные ощущения во рту сначала сбили с толку, но ощупав зубы подушечками пальцев, Музан понял, что у него увеличились клыки. Впрочем, небольшая плата за то, чтобы жить без боли. Лекарство всё же подействовало?       С пренебрежением посмотрев на застывший в посмертном окоченении труп, он широко распахнул сёдзи и тут же отпрянул назад, в спасительную глубь тёмной комнаты. Кожа на лице с шипением пузырилась и набиралась гноя, сочась прозрачной сукровицей. Лучи золотистого солнца обжигали до мяса, подобно кислоте.       Больше Музан никогда не выходил на солнце, ведь у чудодейственного лекарства оказался побочный эффект.       Бесплодные сожаления расцветали в голове алым цветом. Не надо было убивать глупого доктора. И хотя его нынешнее состояние лучше предыдущего, но всё ещё далеко от совершенства.       — Значит, голубая паучья лилия?       Нужно её найти.