Тёплым апрельским вечером мы встретились

— Итэр! — мягкий женский голос разносится по заброшенному стадиону. — Ты меня вообще слушаешь?       Они ходят кругами по заброшенному полю, обсуждают насущные проблемы. В такие моменты Итэр чувствует себя донельзя свободным. Ему всего четырнадцать, и он уже успел познать жизнь далеко не с самой приятной стороны. Его ненавидят дома за его внешний вид. Его ненавидят в школе за то же самое. У него и друзей нет. Единственный человек, которому он может доверять, — девушка, что на два года старше. И она, кстати, идёт сейчас с ним бок о бок, рассказывая о своих проблемах и жалуясь на такую ебаную жизнь.       У неё она ничем не лучше, чем у Итэра. С самого рождения она от неё отвернулась. Похоже, они нелюбимые дети самого мироздания. Постоянные скандалы дома, неприязнь одноклассников и учителей, косые взгляды на улице — они собрали целое комбо. Становится ещё более тошно оттого, что все в этом городе знают, что они «моральные уроды». Тяжко жить, однако, в маленьком провинциальном городке, где все друг друга знают, как облупленных. Эи уродкой делает её внешность и поведение, как, в принципе, и Итэра. Только вот сам факт того, что он общается с ней, подливает масла в огонь. Хотел бы Итэр сгореть в нём, превратиться в пепел и развеяться в воздухе. Чтобы от него отъебались все, наконец. Но он не может бросить Эи одну на произвол судьбы. Всё дерьмо они переживут вместе — такую клятву они дали друг другу как только познакомились. И они просто не могут её нарушить.       Итэра не существует без Эи. Эи не существует без Итэра. Чёртова закономерность, которая обязана соблюдаться. Иначе мир рухнет окончательно, потеряет всю надежду. Мир Итэра, конечно же. Остальные и не заметят разрухи. Будут только радоваться, что общество избавилось от аморальщины в лице двух (почти изгоев) подростков. Главное в этом всём, чтобы они ушли вместе. Потому что друг без друга они не выживут. Друг без друга они никто. — Да, — теряется парень. — Да, прости, я слушаю тебя, просто задумался немного. — Опять дома что-то не ладится? — Девушка смещает фокус разговора на Итэра. — Да всё как обычно. Тонны возмущений, тонны криков о том, какой я хуёвый сын и так далее. Даже обсуждать не хочу. Всё одно и то же. — И у меня так же, — вздыхает Эи и больше не находит ни единого слова.       Итэру слова и не нужны. Он понимает, что его поддерживают. Мысленно. Она всегда на его стороне — большего он и просить не в праве. Она сама еле держится. По ней видно. Итэр понимает, что ей нужна помощь. Он понимает, что ничем не может ей помочь. Собственное бессилие его добивает и убивает. Если бы его чувства обладали физическим обликом, он бы уже давно был зарыт глубоко под землёй — они бы разорвали его. Изнутри и снаружи.       Эи выглядит призрачно-бледной. От неё исходит ужасный смертельный смрад. Он чувствует его всем своим существом. Он не хочет осознавать, что ей осталось недолго. Он хочет уйти вместе с ней. — Итэр, — девушка лезет в свой рюкзак. — Это тебе, — она достаёт виниловую пластинку, протягивает её парню. — Ого, — смотрит он восхищёнными глазами то на неё, то на винил. — Это же невермайнд нирваны? Она ж бешеных денег стоит! Ты где её достала? — У батька спёрла, — с горечью усмехается она. — Тебе явно нужнее. — Спасибо! — говорит Итэр и налетает с объятиями на подругу. — Не нужно было так рисковать, правда! Но спасибо! — Всё ради тебя, — обнимает она его в ответ. — Надеюсь, мой папаша лопнет от злости и сдохнет наконец, — произносит она шёпотом. — Молюсь об этом каждую ночь, — так же тихо отвечает Итэр.       Как бы ни хотелось, время оттянуть не удаётся и их обоих настигает ночь. Пора идти домой. Кого из них там ждут, интересно? — Ты говорила, что с родителями поругалась, — начинает Итэр. — Опять к подруге пойдёшь? — К подруге, — слабо улыбается Эи. — Нет у меня больше подруги. Она меня ненавидит и будет ненавидеть до конца моей жизни, — говорит она, с трудом сдерживая слёзы. — Ты ей всё-таки призналась? — Да, — она поднимает голову вверх, пытаясь справиться со слезами и избежать истерики. — Не думала, что со мной так жестоко обойдётся мой близкий человек. Теперь, благодаря ей, все об этом знают. И все меня ненавидят. Постоянно ищут способ меня высмеять. А она знаешь, что мне сказала? Что такие, как я, и вовсе жизни не достойны, что ей стыдно за общение со мной, что я ей противна! — всё же истерика одержала над девушкой победу. — Она буквально за день до этого говорила, как я ей важна! Как сильно она мною дорожит! — Эи едва ли не задыхается, слёзы льются градом. — Она меня ненавидит, а я всё ещё её люблю больше своей жизни!       Итэр обнимает Эи. Так крепко, как он только может. Девушка утыкается носом в его плечо и продолжает плакать. Она, похоже, хочет всю свою душу выплакать, чтобы избавиться от этих ебаных, переполняющих её чувств и перестать испытывать какие-либо эмоции вообще. — Запомни, малой, такой любви не существует. Существует только нормальная любовь. А таких, как я, никто никогда не полюбит, — шепчет она, немного успокоившись. — Только ты меня и принимаешь, — усмехается она отвратительно-печально.       Итэру хочется весь мир к её ногам кинуть. Итэр хочет себя заставить полюбить её так, как она любит ту самую девушку. Только вот он любит её исключительно как подругу, как сестру. Наверное, потому что ей шестнадцать, и разница в возрасте только-только начинает стираться.       Он обнимает её ещё крепче, шепча что-то вроде «всё будет хорошо, я тебя никогда не брошу». Только вот понимает, что с каждым мгновением он перестаёт её ощущать. Понимает, что она растворяется в его объятиях. Буквально. Он в ужасе непонимания смотрит ей в глаза: они потеряли свой цвет. В них больше нет жизни. В её исчезающем теле — тоже. — Прости, малой, я не смогла, — говорит она прежде, чем исчезнуть окончательно.       Итэр остался один. И это куда хуже любого проклятия. Хуже любой смертельной болезни. Он хотел бы оказаться на её месте, уйти вместо неё. Она заслуживала жизни куда больше, чем он.

***

      Парень просыпается от бьющего в глаза солнечного света. Он не понимает, сколько сейчас времени. Понимает лишь: единственное, что он способен сейчас почувствовать — это пустота, которая прогрессирует в его теле, как раковая опухоль, разъедающая его плоть и кости.       Он поднимает лежащий на полу телефон, смотрит на время. Одиннадцать утра. Он не понимает: тошно ли ему оттого, что он проснулся так рано, или оттого, что он проснулся в принципе. Итэр ложится на спину, закрывая глаза. Будто это сделает его невидимым для реальности. Он не хочет существовать. Он не хочет ничего. Он хочет обратно к своей подруге. Она явно его ждёт. А он совершенно точно задерживается.       Итэр лежит так ещё некоторое время, а потом вспоминает, что он сегодня дома не один. Он резко подскакивает, встаёт на ноги и обессиленно падает на кровать. Подобные действия для человека с низким гемоглобином равны смертельному приговору. Больше вставать у него желания нет. Он прокручивает в голове всё, что было вчера, вспоминает всё, о чём он думал. Стыд накатывает новой волной. Ему мерзко от самого себя. Итэр клянётся себе, что больше никогда о подобном не подумает. Всё это было от усталости, ему на самом деле ничего подобного не хочется. Он просто устал. — Спишь? — Скарамучча сам заглядывает Итэру. Теперь Итэр избавлен от выбора — остаться в комнате или пойти к Скару. — Не-а, — отвечает он, поднимаясь с кровати. На этот раз в глазах не темнеет. — Пошли на кухню, — говорит он и выходит из комнаты за Скарамуччей. — Как спалось? — Более менее, — отвечает Итэр, ставя на плиту чайник. — А тебе? — Ахуенно. Я никогда на таком удобном матрасе не спал, даже шея не болит, прикинь? — усмехается парень. — Если б я мог, я б к тебе переехал. С такой-то кроватью и про недосып забудешь. — Это тебе сейчас так кажется. Будь готов поприветствовать бессонницу сразу, как только привыкнешь. — Ой, да ну тебя, — возмущённо произносит Скар. — Я тут, значит, своими приятными впечатлениями делюсь, хвалю его, считай, а от него и слова доброго не дождёшься, — закатывает он глаза. — Адекват? — подняв одну бровь, спрашивает Итэр. — Блять, иди на хуй, — шипит Скарамучча. Видимо, посылать друг друга — традиция, без которой не может обойтись ни один их день. — Кофе будешь или чай? — спрашивает Итэр. — Может потанцуем? — Чё? — непонимающе говорит Итэр. — Блять, кофе я, говорю, буду. — Понял. — Ты чё такой хмурной сегодня? Умер кто? — Итэр еле удерживает кружки в руках. Тактичности Скарамучче не занимать. Впервые Итэру хочется, чтобы он заткнулся. — Пока ещё нет, но вот ты на очереди. — Боже, да что с тобой такое? — Скар отпивает горько-сладко-противное на вкус кофе. — Мне просто Эи снилась, — сдаётся Итэр. — Она мне часто снится и не в самом приятном контексте. Теперь доволен? — Более чем, — пожимает плечами Скарамучча.       Они молчат. Итэру сказать нечего. Скар, похоже, расспрашивать не хочет — и так всё понятно. — Сорян, из еды предложить нечего, — говорит Итэр, понимая, что они уже где-то около десяти минут давятся одним только кофе. — Обычно продукты родители вечером привозят, карманные иногда оставляют, но не в этот раз. Сигареты могу предложить. — Ты куришь? — удивляется Скар. — Нет, но мой отец — да. Так что если хочешь… — Не хочу. Я раньше тоже курил, щас бросить пытаюсь, так что не соблазняй меня лишний раз, — звучит так двусмысленно. Итэр не сразу понимает: обращено ли это к нему или к сигаретам. Потом понимает, какой он конченый идиот. — Значит, не хочешь, — кивает Итэр. — Давно тебе Эи снится? — задаёт Скарамучча наитупейший вопрос из всех, что только возможны. — Все четыре года. Каждый раз — последняя наша с ней прогулка. Меня не было на её похоронах, и я даже на могилу к ней не хожу. Я обещал её не бросать, но что-то пока сдерживать обещание не выходит, — выкладывает Итэр. Он уже порядком устал держать всё в себе, может же он хоть малейшей частью всего поделиться. — Понятно, — вздыхает Скар. — Ну, по крайней мере, она свободна. — Да, — горько усмехается Итэр. — Кстати, у нас тут тусовка намечается, пойдёшь с нами? — Это обязательно? — Вообще нет, но если будешь сидеть один в четырёх стенах, быстро загнешься. — С чего бы? — Меня не будет, — подмигивает Скар. — Заебал, — закатывает глаза Итэр. — Ладно, пошли. Когда только? — Думаем в начале мая собраться. Если что, могу за тебя скинуться, вернёшь потом. Или отработаешь. — Ещё слово и я подумаю, что ты специально нарываешься, — Итэра, похоже, переполняет агрессия. Агрессия ли это? — Может быть, — смеётся Скар. — Ну, здорово, что ты согласился. Может, знакомые там твои будут. В принципе там все из нашей школы. — А кто ещё будет? — Сто процентов Чайлд, это тот, который мой бывший, — на этом слове Итэр замирает, Скар не обращает внимания. — Ну и ещё кто-то, Кадзуха вроде, он тоже из соцгума. Больше ни про кого не знаю. — Понял.       Скарамучча сидит, подтянув ногу к груди. Только сейчас Итэр замечает, что на нём надета чёрная оверсайз футболка вместо привычной чёрной кофты. Разнообразием цветов в выборе одежды явно не пахнет. Однако руки Скара от и до испещрены всеми оттенками синего. От одного взгляда на синяки у Итэра сердце сжимается. Ему же, наверное, до безумия больно. Одно лишнее, неаккуратное движение — они отдают уже где-то в грудной клетке, заставляя сгибаться пополам в попытке перестать чувствовать боль. Тем не менее, в выборе боли физической и моральной Итэр выберет первое. — Сильно болит? — спрашивает он, кивая на руки. — А, да не особо. Выглядит, конечно, так себе, но на самом деле не так страшно. Забей. — Забей? — возмущение переполняет Итэра. Разве можно забить на это? — Ну а что ты ещё сделать можешь? Пожалеешь меня? Мне твоей жалости не нужно, — отрезает Скар. — Хорошо, — вздыхает Итэр, откидываясь на спинку стула. — Я пойду, наверное. — Я тебя провожу.       Итэр ждёт Скарамуччу в прихожей, думая о том, как хочет, чтобы тот остался, чтобы он прошлой ночью остался вместе с ним. Как интересно выходит. Итэр уже обещал себе не допускать и мысли об этом — и вот он уже снова погружается в этот омут с головой. Выныривать он, конечно же, не собирается.       Они молча идут по улице, Скар пинает камни под ногами, Итэр наблюдает. Выходные уже почти закончились, завтра снова рано утром нужно будет идти в школу, сидеть там семь часов, пытаться не загнуться от тонн ненужного материала и в перерывах между всем этим как-то пытаться готовиться к экзаменам. Время уже конкретно поджимает. Жаль только, что Итэру кристаллически похуй. Весь его фокус внимания сместился на открыто-закрытого восемнадцатилетнего парня, который идёт сейчас рядом с ним. У Итэра отношений за всю жизнь не было никогда. У Скара были и, похоже, не одни. Хотел бы Итэр узнать о них чуть больше, расспросить Скарамуччу, что да как, и почему его бывшие стали его бывшими. Но всё это как-то переходит рамки дозволенного. Итэр не имеет права лезть в его жизнь, пусть и любопытство его убивает.       Они доходят до дома Скарамуччи, быстро и сухо прощаются и наконец расходятся. У Итэра остаётся неприятный осадок. Всё должно было быть по-другому. Совершенно. Может, он действительно такой ублюдок и на общение со Скарамуччей ему больше можно не рассчитывать? Итэр не помнит, как доходит до дома. Его трясёт от злости на самого себя, от непонимания ситуации, от ненависти. К себе, естественно. Может, если он вернётся к тому, от чего пытался избавиться несколько лет, ему станет легче? Физическую боль пережить проще, так ведь?       Он, не раздумывая, идёт в ванную. Его руки сразу же превращаются в кровавое месиво. Он берёт заранее приготовленную перекись и выливает себе на руки. Ему хочется кричать — кажется, будто его плоть сейчас разъест раствор, который был придуман для спасения людей, а не наоборот. Ванная окрашивается красным. Благо теперь все «хочу» в его голове отошли на второй план и перестали паразитировать в его мозге. Временно, конечно, но всё же лучше, чем ничего. Он смывает кровь, забинтовывает раны, подчищает все улики на месте преступления. Руки всё ещё жжёт и будет жечь как минимум несколько дней. Победа. Несколько дней, в которые его голова не будет забита Скарамуччей. Благодарить Господа или же свою тупость?

***

— Мам, я дома, — говорит Скарамучча, переступая порог. Дома, на удивление, ничем не пахнет. Позже он понимает, что его матери как ни бывало. Хоть что-то хорошее.       В холодильнике еды нет, даже того, из чего её можно в теории приготовить, нет. Что же, видимо, придётся снова немного поголодать. В общем и целом, ему не привыкать. Он идёт к себе в комнату, падает на кровать и думает об Итэре. Прокручивает в голове все их встречи, весь их вчерашний вечер. Итэр противоречит сам себе, и Скарамучча это заметил. Строит из себя гомофоба, но на деле смотрит на Скара влюблёнными глазами и оторваться не может. Как же глупо и смешно. Может, Скарамучча на самом деле всё это выдумал, и ему просто хочется, чтобы на него так смотрели? Всё-таки он не мастер любовных дел, несмотря на то что у него были романтические отношения. Хотя от любви там — одно название. Ему просто было одиноко и необходимо было заполнить пустоту внутри — неважно кем. Только вот сейчас всё совершенно по-другому. Ему всё ещё одиноко, но он бы просто хотел бы быть ближе к Итэру. Каким образом — не имеет значения. Просто понимать, что он рядом — этого вполне достаточно. Но, видимо, сам Итэр этого не хочет. Он то становится ближе, то отдаляется от Скара. Невыносимо раздражает. Приходится обдумывать каждое своё слово и каждый шаг. Почему же с Итэром настолько тяжело?       Скарамучча тяжело вздыхает, ему в голову приходит бредовая, но такая нужная сейчас, мысль. Он достаёт телефон и открывает чат с Чайлдом. От: Скарамучча привет сорян, что так внезапно мы можем встретиться сегодня?       Ответ не заставляет себя ждать и уже через минуту приходит сообщение. Кому: Скарамучча приветик конечно можем прямо сейчас?       Скар смотрит в экран и думает. Наверное, если прождёт чуть дольше, то сдохнет от голода. От: Скарамучча давай сейчас Кому: Скарамучча хорошо, минут через 15 выйду От: Скарамучча буду ждать, где обычно       Парень быстро собирается, надевает чёрную зипку, выходит из дома. Прохладный ветер очерчивает его лицо, совсем немного снимая напряжение. Он идёт навстречу Чайлду, останавливается, доходя до середины. — Привет, — здоровается запыхавшийся парень. — Чуть не опоздал, извиняй. — Я сам только пришёл. — Ну рассказывай, что у тебя там за сердечная драма. — Чего? — Ну, во-первых, ты бы просто так не написал. Во-вторых, мне Альбедо по секрету рассказал, что у вас с его одноклассником шуры-муры намечаются. А сложив эти два события, можно понять, что произошло что-то интересное. — Может на хуй сходишь? — Ой, да не заводись, пойдём пройдёмся лучше, расскажешь по пути. — А Альбедо откуда знает? — Говорю ж, они с твоим этим самым одноклассники. — Понятно. Ничего у нас не намечается, и ничего интересного не произошло, — хмурится Скар. — Разве? А чё такой расстроенный? — Да блять, я просто не знаю, как к нему подступиться. Вроде мы подружились, а вроде хуйня какая-то выходит. — Ну, это неудивительно. Альбедо сказал, что он вообще ни с кем не общается. Ну, на уровне одноклассников только. Какой-то он зашуганный, говорит. — Ахуеть, — удивляется Скар. — То есть стоило мне хоть с кем-то подружиться, ты уже всю их биографию вызубрил? — Да ну, интересно просто, — пожимает плечами Чайлд. Ты тоже не особо много с кем общаешься. Со мной-то общаешься сто процентов только потому, что не с кем больше. — Режешь без ножа. — Такова горькая правда жизни. А что он тебе, понравился? — Ага, — кивает Скар, — ещё с начала одиннадцатого класса. — С начала одиннадцатого? — говорит Чайлд, чуть ли не крича на всю улицу. — Пиздец ты тормоз, — он хватается руками за голову. — Это ж сколько можно было за это время сделать! Ты бы, блять, потрахаться уже с ним успел, — всё так же ошарашенно сказал Чайлд. — Да-да, только вот он гомофоб, походу. Так что не судьба. — Ну, об этом рано ещё судить, — подмигивает Чайлд. — Может, смогу помочь чем? Нельзя же так просто свою любовь упускать, не поборовшись. — Ой, иди на хуй. От тебя вреда, блять, больше, чем пользы. Сам разберусь. Мы вроде как в любом случае с ним друзьями, так что я не претендую. — М-да, видимо сильно он тебя, — Чайлд на минуту замолкает, подбирая слова. — Зацепил. — Ну, хотя бы тут ты прав. Пойдём зайдём куда-нибудь, есть хочу, не могу. Пойдём, я шаву себе возьму. — Пошли, — соглашается Чайлд. — Кстати, твой этот самый с нами бухать пойдёт на майских? — Его Итэр зовут, — нехотя отзывается Скар. — И да, он с нами пойдёт. — О, прекрасно. Будем думать, что с вами можно сделать. — Так, давай без этого? — С удовольствием, но ты же знаешь, не в моём стиле. — Блять, давай только без всякой хуйни. — Как получится. — Чайлд, — останавливается Скарамучча. — Я серьёзно, блять, говорю. Иначе я тебя в толчке утоплю. — Да понял я, понял. Постараюсь что-нибудь менее травматичное для хрупкой психики твоего суженного придумать. — Лучше вообще ничего не придумывай. — Ладно, — закатывает парень глаза. — Я постараюсь.       Скарамучча берёт себе маленькую шаурму — единственная, на которую хватает денег. Они заходят во двор, Чайлд молча наблюдает за тем, как парень ест. Скарамучча наслаждается первой едой за день и тишиной, которая в компании Чайлда бывает так редко — он всегда пытается найти способ избежать игры в молчанку, даже если она не вызвана неловкостью. С Итэром всё совершенно наоборот. — Как думаешь, у нас ещё есть шанс? — внезапно для самого себя спрашивает Скарамучча. — У нас с тобой шанс есть всегда, — усмехается Чайлд. — У тебя с твоим Итэром — возможно. Сложно что-то сказать, я его в жизни ни разу не видел. Но я думаю, рано ещё отчаиваться. Может, получится вас свести ещё, — Скарамучча на этих словах закатывает глаза. — Я просто сравниваю тебя и его. Всё как-то по-другому выходит. Он, конечно, в разы лучше тебя. Но с тобой проще, что ли, всегда было. Он как закрытая книга. Прочитать невозможно, пока он сам не откроется. — Нихуя ты философ, конечно. — Блять, ты дослушать можешь? С тобой проще, как я сказал. Ты, конечно, тот ещё пидорас, но блять… Мне ещё никогда так страшно не было задеть человека, сказать что-то не то, я даже в шутку съязвить не могу. — О, дела серьёзные, походу. — Я просто не знаю, что делать, — Скарамучча запускает руку в свои волосы. — Пиздец какой-то. — парень выглядит потерянным. Ему хочется закричать или заплакать. — Да ладно тебе, не убивайся так, придумаем что-нибудь. Не плачь только, — на удивление серьёзно говорит Чайлд. — Кстати, — начинает парень. — А ты бы не хотел, ну, ко мне, может вернуться? — Ахуел? — Скарамуччу теперь вместо тоски и печали переполняет агрессия. — Да шучу я, боже, — отмахивается Чайлд. — Но, с другой стороны, может твой этот самый по-другому бы на тебя посмотрел? — Иди на хуй. — Понял, — говорит Чайлд, изображая разочарование. — Чё-то ты каким-то злым стал. Раньше было понятно, что шутишь, а сейчас как-то слишком агрессивный. Довёл тебя твой этот Итэр, да? — Не в этом дело. То есть в этом, но не только в этом. Я просто устал, — вздыхает Скарамучча. — Мать доёбывает, экзамены ещё эти ебаные, Итэр ещё, который сам себе противоречит. — Ага, то есть что-то там всё-таки есть, да? — улыбается Чайлд. — Блять, из всего тебя волнует только это? — Ну блин, родители и меня заебывают, экзамены я тоже сдаю. Мне и своих проблем хватает. — Без обид, но если родители заставляют тебя ехать с ними на дачу сажать картошку, это называется по-другому. — Да я понял уже, что ты у нас самый бедный-несчастный. Ну правда, чужая драма всегда интереснее. Про всё остальное я и так знаю. — Можно я тебя обниму? — неожиданно для самого себя спрашивает Скар. — Можно.       Скарамучча подходит к Чайлду, обвивает руки вокруг его талии, утыкается носом в грудь. Всё-таки такой чужой и такой родной одновременно. Их отношения сложно было назвать отношениями. Но как друзья они вроде ничего. Если не общаться. Хотя Скарамучча и представить не может, что бы он делал без Чайлда. Из всех его знакомых он самый понимающий, самый эмпатичный, самый близкий. Скару рядом с ним тепло, даже в медленно наступающий апрельский вечер. Он хочет стоять так до конца жизни. Хочет, чтобы его так же гладили по голове, перебирая волосы. Хочет, чтобы на месте Чайлда был Итэр.