Обещание

Я шел по темной улице, не освещенной ни единым фонарём. Лишь вывески небольших забегаловок, окружающих меня с обеих сторон, освещали дорогу. Мое пальто и волосы насквозь промокли, а сам я продрог до нитки. Вечер был холодным, дождливым. Я шел, опустив голову вниз. Всё это время мои мысли были забиты всем и в то же время ничем. Хотя, нет, наверное, это «ничто» как раз и заполнило мой разум и душу, не позволяя ничему другому пробиться через него. Вскоре я, сам того не заметив, перестал чувствовать холодные капли дождя на своем лице и оказался в подъезде. Однако я не помнил ни того, как дошел сюда, ни того, как снова набрал его номер, ни даже того, как узнал код от домофона. Несмотря на то, что я часто бывал здесь, я до сих пор не запомнил его. Поднявшись на шестой этаж, я подошел к двери семидесятой квартиры и приподнес руку к ручке, тут же застыв. Однако, что бы я ни решил, деваться уже было некуда. У меня не оставалось иного выбора, кроме как переступить этот порог. Переступив порог, я переступил и черту, до которой раньше я не смел даже дотронуться. Я закрыл за собой дверь. Весь свет в квартире был выключен. Он стоял в коридоре, облокотившись на стену. С распущенными волосами, в моей рубашке, которая, как ни странно, была ему велика, но в которой он выглядел таким хрупким. Я подарил ее ему еще несколько лет назад — удивительно, что он до сих пор не сжег ее. Он стоял такой прекрасный, такой одинокий и обеспокоенный. Как обычно, своё беспокойство он скрывал под маской. Но она рушилась. Рушилась с каждой новой встречей. Он не выглядел рассерженным или уставшим. Он хмурился лишь потому, что беспокоился всё сильнее, и в конце концов стал беспокоиться так, что маска стала бессильна перед его истинными чувствами. — Почему ты опять.. Почему ты опять здесь? — сказал он с дрожью в голосе. Губы его так же дрожали. Я лишь молча подошел к нему и, едва успев наклониться, почувствовал его руки на голове и спине. Я уткнулся лицом в его грудь, почувствовав наростающий ком в горле. Он понимал меня без слов, как всегда. По моим щекам потекли теплые слезы — теперь это точно нельзя было списать на дождь. — Прости, Накахара, прости, — шептал я, накрыв глаза рукой и пытаясь успокоиться, но слезы не переставали литься, дышать становилось труднее, а говорить так и вовсе невозможно. Он молчал. Молчал и я, лишь сильнее отдаваясь его объятиям и своим эмоциям. Я снова облажался. А он снова терпел, терпел и ждал. Беспокоился. Всегда беспокоился, как бы сильно ни старался это скрыть. — Прощаю. И всегда буду, ты же знаешь.. — сказал он, коснувшись носом моей макушки. Я обнял его настолько крепко, насколько мне позволяли силы. Он не убирал руку с моей головы и смиренно ждал, пока я успокоюсь. Он ничего не говорил, ведь знал, что молчание есть лучшее лекарство для нас обоих. И он был прав. Наше молчание говорило куда больше, чем тысячи слов и сотни прикосновений. — Дазай, прошу, не уходи. Говори мне всё, что хранит твоя душа. Позволь мне любить тебя, пожалуйста, — все-таки переместив руку с моей головы на плечо, ответил он, когда я начал приходить в себя. — Не уйду, — шепнул я ему в шею, — Больше я не уйду. Клянусь. Я отстранился от него и заглянул в его лазурные глаза, сияющие от скопившихся в них капелек слёз, казавшихся тогда хрустальными. Я смотрел на него такими же мокрыми глазами и улыбался. Нежно коснулся пальцами его подбородка и аккуратно, словно они могли рассыпаться, коснулся его сладких, сахарных губ своими. — Ты будешь первым, кому я открою свою душу.