Революция сознания

      Ни времени, ни дороги, ни ориентиров.       Пустыня изнемогала от зноя. Дюны растворялись в разгорячённом воздухе. Багровый песок чернел на горизонте. Ветер поднимал с земли беспокойные фонтанчики пыли. В колыбели неба солнце укрывалось пеленой тягучего смога. Свет, заслонённый балдахином красных туч, отмирал, погружая мир в алеющий мрак.       Запах особый — тяжёлый, обжигающий, душный, наполненный кипучими потоками ароматов гниения. Наверное, именно так благоухает жизнь в высшей своей точке — на пороге смерти.       Опал с удивлением первооткрывателя оглядывала пустынные равнины, мучаясь от нестерпимого пекла. Обстановка, словно пронизанная кармином, напоминала раскалённую конструкцию, едва покинувшую плавильную печь. Зловреднее здешней жары и духоты было не придумать.       Мир симболаров предстал перед ней в облике мёртвого, иссушённого континента, лишённого водоёмов, зелени и голубого неба. Но даже при таких условиях девчонку никак не могло покинуть ощущение мерзкой сырости. Словно она находилась в гигантском живом организме в стадии распада.       — Если я правильно помню, согласно плану, после перенесения в ваш мир ты должен был отправить нас к себе «домой». — Опал, не заморачиваясь положенными любезностями, спешно обратилась к их спасителю. — Но место, в которое ты нас перенёс, совсем не похоже на то, что можно назвать «домом».       Ёшка дал себе немного времени на раздумья и взглянул в глубокую даль, скрываемую кровавыми дюнами. Лицо его то и дело омрачала тревога: наверняка он успел уже много раз пожалеть о том, что согласился на эту авантюру.       — Планы изменились, — ассистент с горечью закачал головой. — К сожалению, у меня больше нет возможности переправить вас домой. Теперь передо мной стоит другая задача: провести переговоры со своим знакомым и уговорить его помочь нам. А до тех пор вы переждёте всё в пустыне.       Опал нахмурилась и, не скрывая недоверия, произнесла:       — Выходит, ты оставляешь нас здесь?       — Ненадолго. — в его голосе засквозила неуверенность, проскользнула ощутимая нотка тревоги. — Если переговоры пройдут удачно, я обязательно вернусь.       — А если нет?       Спаситель увёл взгляд, похоже, испугавшись жестокой правды, которую мог произнести. От его молчания сердце Опал похолодело. Так значит, они рискуют остаться здесь навсегда?       В тот же миг у неё перехватило дыхание от ужасного предположения: Ёшка просто решил от них избавиться. Он оставит их гнить здесь, бросит в этом ужасном, Богом забытом месте, предаст, нарушит обещание…       — Ты говорил, что спасёшь нас. — чувствуя комок в горле, она крепко сжала кулаки.       — И я говорил чистую правду, Опал. — надеясь заслужить доверие слушательницы, ассистент осторожно коснулся её запястья. — Пустыня — единственное, что окружает наш одинокий городишко. Здесь никто не станет вас искать, поэтому, даже если я не вернусь, вы будете в безопасности…       — Хватит врать. — открывалка произнесла эти слова громче, чем намеревалась, и, не колеблясь ни секунды, тотчас вырвала взятую руку. — Ты действительно считаешь, что я поверю в эти сказки? Ты просто хочешь бросить нас, так и скажи.       Спаситель затравлено притих, сражённый чужими обвинениями. Тщетно силясь подобрать слова помягче, он заговорил самым примирительным тоном, которым только мог:       — Опал, выслушай меня. Пускай, спасая вас, я и рискую собственной жизнью, моя судьба мне безразлична: для меня имеет значение только ваша безопасность. — Ёшка заглянул в глаза девчонки, изо всех сил стараясь звучать искренне. — Обещаю: я приложу все усилия, чтобы вам больше непришлось страдать.       На секунду — даже не на полную секунду, на десятую долю — Опал почти растрогалась. Но она вовремя осекла себя. Ей сейчас нужны были объяснения, а не слезливые обещания.       Словно желая создать ещё один, более надёжный, барьер между собой и чужаком, открывалка демонстративно скрестила руки на груди:       — Я тебе не верю. — Её голос звучал увереннее, чем она чувствовала себя на самом деле. — Ты просто боишься сказать правду. А правда в том, что ты оставляешь нас здесь ждать чуда, которое не произойдёт…       Ассистент тяжело вздохнул и снова умолк на какое-то время — не исключено, что он просто устал оправдываться.       — Я оставляю вас здесь, потому что брать вас с собой слишком опасно. Мой знакомый ничем мне не обязан. Прося его о помощи, я иду на огромнейший риск. Если он откажется, то непременно сдаст меня властям. И поверь, если они обо всём узнают, участь моя будет совершенно незавидной.       Опал почувствовала укол вины. Ёшка шёл на такой риск ради них, а в качестве оплаты получил лишь обвинения в предательстве. Кто бы ни скрывался за определением «власти», она понимала: они непременно отыщут связь между исчезновением обджектов и пропажей единственного ассистента ведущего. И эта связь станет веревкой, затянувшейся на шее их спасителя…       — Риск так огромен. — девчонка сжалась, чувствуя нарастающую тревогу.       Ей стало не по себе: а вдруг план сорвётся? Страх смерти вынудил беглянку поплыть против течения и тем самым изменить ход Истории. Каждый её шаг, казалось, поднимал волну последствий. Она толкнула костяшку домино, запустив цепную реакцию, которая грозила обернуться немыслимыми масштабами. Осознание ответственности обрушилось на неё, подобно цистерне с раскалённым дёгтем.       — Неужели это единственный выход?       Ёшка кивнул и несколько раз покачал головой, одновременно и подтверждая, и выражая сожаление. Открывалка в ужасе попятилась. Казалось, она погружается в водоворот, из которого ей уже не спастись.       — А как же твой дом? — Она в отчаянии хваталась за тонкие соломинки, страшась коснуться ногами дна. — Ты ведь хотел переправить нас туда, почему теперь не можешь?       — Всё дело в ведущем.       Опал вздрогнула. От упоминания монстра пульс у неё лихорадочно зачастил.       Ассистенту пришлось сделать видимое усилие, чтобы произнести следующие слова:       — Ведущий непредсказуем и непостоянен. Сказав, что сделает одно, он может вытворить совершенное другое. Когда я создавал план по перенесению вас в мой дом, он был в Той-Самой-Комнате, в месте, про нахождение в котором он никогда не лжёт. Однако… после того, как я забрал оттуда Экки, он ушёл, и теперь может быть где угодно. А мой дом — его излюбленное место для посещений.       Услышав имя подруги, Опал показалось, будто птица, запертая в её грудной клетке, отчаянно взмахнула крыльями.       — Та-Самая-Комната? — недоброе предчувствие подсказывало ей, что названное словосочетание скрывало под собой нечто ужасное. — О чём ты говоришь? Какая ещё комната? И при чём здесь Экки?       Девчонка заметила, что во взгляде спасителя что-то изменилось. В его глазах мелькнула тень страха — похоже, он сказал то, чего не должен был упоминать.       — Та-Самая-Комната…       Ёшка произнёс это словосочетание так, словно оно отправляло всё его существование. Набираясь сил для открытия страшной тайны, он виновато опустил взгляд и медленно вздохнул. Затем, не открывая глаз, сделал еще один глубокий вдох. И ещё…       Казалось, симболар настраивал свой организм на то, чтобы смириться со сложившимся положением.       — Та-Самая-Комната — это ужасное место, в которое я никому и никогда не пожелал бы попасть. — каждое слово он сопровождал виноватыми жестами. — К несчастью, Экки пришлось провести в ней много лет… настолько много, что я, вероятно, никогда не смогу сосчитать все года.       Опал опешила: предчувствие в очередной раз сыграло с ней злую шутку. Тьма, сокрытая в бездне прошлого Экки, начинала потихоньку рассеиваться, обнажая жуткие подробности. Открывалка не могла даже допустить мысли, что разгадка окажется столь зловещей. Теперь она уже не была уверена, что готова услышать полную историю.       После нескольких минут молчания, спаситель наконец удостоил слушательницу взглядом. Она понимала, что впечатление могло быть обманчиво, но в его глазах ей виделось глубокое раскаяние.       — Шоу, в котором участвовала Экки, было самым первым из всех, но ведущему не доставляло удовольствие проведение представлений. На сцене его постоянно сдерживал служебный кодекс. — Ёшка обречённо сник, опустив голову с видом симболара, теряющего последние силы. — Ему нужно было на ком-то «выпускать пар» за кулисами, поэтому после окончания шоу он запер Экки в комнате без окон и дверей, сделав её своей грушей для битья на долгие-долгие годы…       Поражённая ужасным открытием, Опал была не в состоянии вымолвить хоть слово. Откровения спасителя разрывали её сердце на части, подобно свинцовым пулям, от шквала которых она не могла — да и не пыталась — укрыться.       Сомнений не осталось: Экки с ведущим связывали узы, сотканные из боли и крови. Открывалка страдала, представляя мучения книжицы. Невыносимо осознавать, что хищнику сходили с рук его чудовищные зверства на протяжении многих лет. Как он только мог оставаться безнаказанным, сотворяя такое немыслимое зло?       О, бедная-бедная Экки, сколько же она натерпелась!       Девчонка ощущала, как её угнетает собственная беспомощность, та оскорбительная лёгкость, с которой монстр разрушал невинные жизни. Почему, во имя всего святого, бедняжке пришлось пережить всё это?       Сквозь поток мрачных мыслей до её слуха вдруг донёсся шёпот ассистента, невнятный, как журчание далёкого ручейка:       — Я ужасно виноват перед всеми вами, а в особенности перед Экки. Мне было известно о Той-Самой-Комнате с самого её основания, но я всё равно предпочёл бездействовать. Господи, я так перед ней виноват, так виноват…       Ёшка закрыл лицо руками и, съёжившись, сделался совсем крохотным — он почти что опустился до роста его слушательницы. А Опал тем временем стремительно охватывала злость. Просто уму непостижимо, как ассистент мог в течение многих лет закрывать глаза на мучения её подруги. Бездействие — тоже соучастие!       — Ты наверняка меня ненавидишь, — горе-спаситель осторожно убрал ладони от лица. — И у тебя есть для этого все законные основания. Но поверь, с тех самых пор, как я стал свидетелем ваших страданий, не было ни дня, чтобы я не жалел о своём бездействии. Теперь мне предстоит всё исправить, и, клянусь, я буду готов пожертвовать своей жизнью для этого.       Открывалка разжала кулаки и, вздохнув, нехотя смягчилась. Пускай девчонка и презирала Ёшку за его многолетнее безучастие, но вместе с тем она понимала: слепая ненависть не исправит положение вещей.       Опал устала от его бесчисленных недомолвок и тайн, раскрытие которых из раза в раз приносит ей только страдания. Пора с этим заканчивать. Выяснение отношений – всего лишь пустая трата времени.       — Что ж, не смею больше докучать расспросами. — Она произнесла эти слова с ощутимым холодом: ей казалось, что так легче всего, положив конец болтовне, убраться восвояси. — Отправляйся к своему знакомому.       Несмотря на весьма скудные перспективы, Ёшка сумел изобразить улыбку и ответить:       — Если всё получится, я обязательно за вами вернусь. Даю слово.       — Посмотрим, чего оно стоит.       Открывалка поморщилась. Ей смертельно наскучило выслушивать неуместные подбадривания спасителя. Распрощавшись с ним, она вдруг осознала, что больше всего на свете сейчас желает оказаться рядом с Экки.       Опал осмотрелась и отыскала взглядом подругу, силуэт которой могла узнать из тысячи похожих. Состояние страдалицы оставалось неизменным: раны, оставленные монстром, отказывались затягиваться, наверняка доставляя ей жуткую боль.       Наблюдение за медленным угасанием книжицы вызывало в открывалке бурю душевных терзаний. Видеть её — счастье и мука.       Заметив чужое приближение, книжонка оживилась и, превозмогая боль, смогла выдавить из себя пару слов:       — Опал? — у неё был сухой, надтреснутый голос, напоминавший шуршание пергамента. — Что-то случилось?       Открывалка услышала, как громко застучало её сердце в те несколько секунд, которые понадобились ей, чтобы ответить. Слова прозвучали невыносимо горько:       — Экки, я знаю про Ту-Самую-Комнату.       От этих слов книжица сникла, как будто из неё выпустили весь воздух. Она мрачно уставилась в землю и, помолчав немного, тихо произнесла на выдохе:       — Вот как…       Подруга кивнула с отрешённым лицом и лёгким прищуром — ушла в воспоминания.       Опал мгновенно пожалела, что затронула тему, заведомо обречённую на провал. Упомянув злосчастную комнату, она разверзла пучины зла, память о котором мучила книжку гораздо сильнее телесных нарывов.       Страдая от нахлынувшего чувства вины, девчонка осторожно села рядом с подругой. Она помолчала, свесив голову. Горечь сжала ей горло:       — Мне так жаль, Экки. По-честному, очень жаль.       Открывалка рискнула искоса взглянуть на собеседницу — лицо книжицы оставалось непроницаемым, похожим на гипсовую маску. Изменился только взгляд. Теперь помимо смертельной усталости он отражал глубокую боль. Кажется, пережитые страдания навсегда отпечатались на сетчатке её глаз.       — Он называл это «приближением к Богу», — книжонка притихла, похоже, передумав говорить, но через время всё же решила завершить фразу: — не чувствуя боли сам, он, вероятно, желал сделать из меня своё подобие.       Внимая словам бедняжки, Опал вдруг почувствовала, как на неё накатывает безотчётный страх. В голове роились мысли одна хуже другой. Даже в самом страшном сне она не могла представить тот ужас, который Экки пришлось пережить наяву.       Не в силах подобрать правильных слов, девчонка молчала, пока печаль и тревога внутри неё продолжали свой нелепый поединок на всплесках тишины. Чувства росли в ней с большой скоростью — на самом деле почти так же быстро, как цунами набегает на берег. Она больше не могла оттеснить их.       Спустя время книжка решилась нарушить долгое молчание, и хотя открывалка точно знала, что подруга не может испытывать эмоции, голос её звучал совершенно печально:       — Может быть, на самом деле, мне просто суждено страдать.       Опал захотела переубедить её — и обнаружила, что не может произнести ни слова. Нет смысла отрицать очевидное. Путь, которому следовала Экки, был вымощен болью и муками. Едва она успевала оправиться от прошлых напастей, как новая волна событий заново окунала её в водоворот страданий. Словно сама судьба строила ей козни, снова и снова испытывая книжицу на прочность. Злой рок разрушал её настоящее и, возможно, ещё больше — будущее.       Отвлёкшись от раздумий, беглянка всмотрелась во взгляд собеседницы. Её глаза казались поблёкшими, расплывчатыми, как галька на дне реки. Глядя в них, Опал вдруг осознала, как сильно на самом деле дорожит подругой. Засим она дала себе клятву отныне и впредь оберегать её от всех невзгод.       Девчонка не ждала дальнейших откровений, однако, похоже, у книжонки на этот счёт были другие планы.       — Думаю, тебе стоит ещё кое-что знать.       Экки начала сгущать краски, и Опал физически ощутила, как между ними наросло напряжение. Подождав немного, книжица неожиданно изменила направление взгляда. Присмотревшись, девчонка с удивлением обнаружила, что центром её внимания оказался не кто иной, как Кнайф.       — Во время сеансов «терапии» он использовал много различных инструментов, — взгляд страдалицы сделался отсутствующим — она словно заново переживала все те тяжкие испытания. — однако у него всегда оставался один «особенный» предмет, который он любил применять гораздо чаще остальных.       Открывалка сопоставила факты и ужаснулась. Выходит... Кнайф на самом деле всё это время был не просто ножом, а самым настоящим орудием для пыток! Теперь все встало на свои места. Бедняжка неспроста твердила, что его присутствие невыносимо для неё так же, как и наличие ведущего.       Правда, которой прежде девчонка так жаждала, наконец вылезла наружу: и Экки, и Кнайфа, и даже самого монстра связывала друг с другом невидимая, но крайне прочная нить — общее прошлое.       Опал в который раз убеждалась, что незнание порой намного лучше болезненной истины. Просто немыслимо, как Кнайф мог отравлять кому-то жизнь уже будучи неживым предметом. Подумав об этом, открывалка злостно посмотрела на недруга. Одно его существование оскорбляло Экки. Пускай и чужими руками, но он приносил ей чудовищные муки на протяжении многих лет!       Вероятно, книжка сумела уловить гневные мысли подруги, а потому поспешила остудить её пыл:       — Не стоит его винить. В конце концов, он не мог знать, чем был до оживления. К тому же, ему сейчас и так нелегко.       Слова Экки сумели вразумить Опал. Остыв, она вновь взглянула на Кнайфа с обезображенным телом Лампчки в руках. Он выглядел совершенно разбитым. Остатки жизненных сил утекали из его подруги буквально у него на глазах, а всё,что ему оставалось делать — наблюдать за этим в абсолютном бессилии.       Участь, которую не пожелаешь даже самому злейшему врагу…       Преисполненная жалостью к этим горемыкам, девчонка не сразу заметила, как Экки неожиданно начала оглядываться по сторонам. Не теряя бдительность, книжица заговорила, понизив голос до таинственного шёпота.       — Опал, у тебя нет ощущения, будто… что-то не так?       — Что случилось? — разволновавшись, открывалка внимательно осмотрела подругу. — Тебе хуже?       — Дело не в этом. — книжонка медленно потёрла края обложки, погружаясь в раздумья. Мыслительный процесс, похоже, изматывал её гораздо сильнее боли. — Кажется, здесь есть кто-то ещё. Помимо нас всех.       — «Кто-то»? — девчонка нахмурилась, понимая странность ситуации. — О чём ты?       Экки оставила обложку в покое и посмотрела на собеседницу. Опал вмиг стало не по себе: в её взгляде она обнаружила нечто мистическое, обладающее реальной мощью пугающее предчувствие.       — С тех самых пор как мы переместились сюда, меня никак не может покинуть чувство, будто я уже видела это место, — мрачно уставившись в землю, Экки зачерпнула горстку песка и медленно пропустила её сквозь пальцы. — однако я никогда прежде здесь не бывала. И вдобавок теперь меня преследует навязчивое ощущение чужого присутствия. Словно меня кто-то зовёт…       Смущение на лице слушательницы заставило книжку прервать речь. Осознав, что для подруги её выражения могут быть слишком сложными, она объединила их в простую просьбу.       — Осмотрись вокруг на всякий случай, пожалуйста.       Опал не стала перечить и, следуя наказу, послушно оглядела окрестности. Сиротливые пейзажи, одинокие пески, голые возвышенности — ничего примечательного. Солнце просвечивало сквозь багряную призму туч, и всёвокруг заливал алый, как море крови, свет.       Здешняя природа хоть и была полна странностей, но не имела ни малейшего намёка на присутствие некой сущности, о которой говорила книжица. Девчонка быстро прикинула в уме: где ещё могло находиться нечто, смущающее Экки?       Ответ нашёл себя сам, когда беглянка додумалась осмотреть низину. Движимая только слепой интуицией, она осторожно прошла вперед. Внизу, у подножия песчаного холма, ей удалось различить загадочное каменное изваяние, рядом с которым почти вплотную находился Ёшка. Его присутствие нешуточно обескуражило Опал. Разве он не должен был вести переговоры со своим «знакомым»?       Открывалка пригляделась: их со спасителем разделяло около тридцати метров — впрочем, она могла ошибаться, оценивая расстояние. Взвесив все риски, девчонка приняла решение спуститься вниз и самостоятельно разузнать правду.       По мере сближения с ассистентом, Опал замечала всё больше странностей. Припав на колени перед обелиском, спаситель, словно к кому-то обращаясь, робко говорил вполголоса. Но вокруг не было ни души, кто же мог быть его собеседником?       Беглянка не смогла перебороть растущее любопытство и, замедлив шаг, прислушалась. Тишина позволила ей разобрать отдельные слова и фразы:       — Мне так тебя не хватает. Ох, друг, если бы я только мог вернуться в прошлое и поступить иначе, выбрав другой путь. Господи, что же я наделал…       Девчонка надеялась, что слова ассистента помогут ей приблизиться к разгадке, но получилось в точности наоборот — перед ней возникла новая задача. Что горе-спаситель подразумевал под «выбранным путём»? Неужели он говорил о спасении обджектов? Выходит, Ёшка действительно жалел о том, что согласился им помогать и теперь просто собирался их бросить?       Невзирая на то, что подобные выводы казались самыми очевидными, нельзя было исключать, что названное словосочетание могло хранить в себе и куда более глубинный подтекст…       Опал сразу поняла, что пустыми подслушиваниями она ничего не добьётся. Ей остаётся только одно — разузнать всё лично у ассистента. Беглянка уже собиралась продолжить путь, как вдруг её остановили странные действия чужака.       Против всяких ожиданий Ёшка внезапно рухнул на обелиск и, обняв его двумя руками, разразился слезами.       Открывшаяся картина привела девчонку в состояние полного замешательства. Она не могла поверить своим глазам: прямо перед ней плакал навзрыд представитель могущественнейшей расы! Его рыдания вырывались откуда-то изнутри, громко и протяжно. Он не ревел, а выл, как волк, прижимаясь к мемориалу так, будто он был недостающей частью его тела.       Такой акт унижения просто не мог оставить Опал равнодушной, поэтому она, не колеблясь, воскликнула:       — Что происходит?       Вздрогнув от неожиданности, ассистент резко обернулся на звук. В его глазах легко распознался испуг — очевидно, он совсем не ждал посторонних. Словно не веря тому, что видел сам, спаситель шёпотом произнёс:       — Опал?       — Какого чёрта ты здесь делаешь? — охваченная внезапным порывом злости, девчонка, подобно буре, надвигалась на чужака. — Почему ты не на переговорах со своим знакомым?       Ёшка попятился, но памятник преградил ему единственный путь отступления. Он попытался успокоиться, но тщетно: слёзы неизбежно текли по щекам, а тело упрямо сотрясалось от волнения. Судорожно дыша, ассистент с трудом подбирал слова:       — Постой-постой, Опал, послушай… всё это очень сложно объяснить, прошу, дай мне немного времени. — Он отчаянно сдерживал всхлипы, однако его голос всё равно заплетался, больше не повинуясь ему.       Горе-спаситель полностью утратил доверие слушательницы. Всё ясно: желание поплакаться булыжнику оказалось для него превыше помощи существам, которых, судя по всему, ему намного проще бросить, чем спасти!       — Я устала слушать твои лживые оправдания. — прорычала она, скрипнув зубами. — Ты ничем не лучше ведущего. Обещал сделать одно, а в итоге делаешь совершенно другое!       Опал, не планируя останавливаться, выдавала всё, что думала об этом подлеце. Её сердитые фразы летели в него, как брошенные камни. Ёшка виновато склонил голову, явно желая свернуться калачиком и исчезнуть.       — Вместо того, чтобы помогать тем, кто действительно в этом нуждается, ты сидишь здесь и попусту рыдаешь! — Она произнесла эти слова без тени сомнения в их справедливости. — Уродская гранитная глыба для тебя дороже чужих жизней!       Упорно продолжая свою тираду, девчонка невольно заметила, как рука ассистента, державшая палочку, ощутимо напряглась. Под шквалом злых речей спаситель сжался, как струна, готовая вот-вот лопнуть.       Открывалка активно игнорировала сигналы, посылаемые телом чужака, до тех пор пока не стало слишком поздно:       — Замолчи!       Стремительное, едва заметное движение — и остриё наконечника палочки приставляется к самому горлу девчонки. Ёшка яростно глянул на оппонентку:       — Ты ничего обо мне не знаешь, так что не смей судить о том, чем я дорожу!       Опал увидела в глазах симболара недобрый блеск. Ей стало по-настоящему страшно. Она с ужасом смотрела в его перекошенное гневом лицо, чувствуя, как холодный луч звезды становится всё теплее. Палочка стремительно накалялась добела, вбирая в себя всю ярость хозяина. Ещё немного и горячее остриё прожжёт рукоять…       Внезапно в Ёшке что-то щёлкнуло. Он в страхе взглянул на разогретую палочку. Выбросив «орудие» в сторону, горе-спаситель тотчас развёл руками в знак капитуляции:       — Опал, извини…       Ассистент попытался сблизиться с оппоненткой, но она лишь боязно отступила. Выходка чужака лишний раз убедила её в своей правоте: симболары — опасные и лживые существа, которым совершенно нельзя доверять!       — Прости… Прошу, прости меня, я не должен был срываться на тебя. — Ёшка произносил слова жалобным, отрывистым фальцетом. — Позволь мне всё объяснить.       Открывалка не слушала его. Преисполненная разочарованием, она развернулась и пошла прочь. Поняв, что остановить её сможет только правда, спаситель осмелился выложить свой главный козырь:       — Место, которое я оплакивал, – кладбище обджектов!       Ноги беглянки самопроизвольно замедлили движение. Вопреки всем сомнениям, она решилась задержаться и развернулась вполоборота. Девчонка понятия не имела, что такое «кладбище», но жуткий холод, которым потянуло от этого слова, нешуточно её встревожил.       — Кладбище? — не в силах бороться со жгучим желанием докопаться до истины, открывалка посмотрела на ассистента.       Убедившись, что внимание слушательницы приковано к нему, спаситель вернулся к памятнику и взглядом указал на близлежащее пространство. Равнина позади мемориала была усеяна маленькими круглыми камешками, разделёнными друг от друга крохотным, идеально выверенным расстоянием.       — Видишь их?       Сообразив, о чём зашла речь, Опал неуверенно кивнула. Ей совершенно не нравилось, к чему это всё вело. Всем сердцем она ощущала что-то непримиримо-недоброе.       Ёшка поколебался несколько мгновений, но затем заговорил со всей откровенностью:       — Этими камнями обозначены места захоронений. Под каждым из них на глубине нескольких метров находятся тела обджектов. Это их могилы…       Опал оцепенела. У неё под ногами будто разверзлась пропасть. Ей довелось столкнуться лицом к лицу с ужасной правдой: всего в нескольких метрах от неё в земле покоились тела её сородичей. Она думала о коварстве злого рока, о трагически оборванных судьбах, о загубленных жизнях, жалея о каждом шаге, что привёл её сюда, в этот беспросветный кошмар.       Девчонка стремительно погружалась в бездну, чувствуя, как её мир распадается на части. Вдруг, будто в свете молнии, она увидела себя, поверженную, превратившуюся в бесформенную кучу грязи и щепок на глубине нескольких футов под землей. А что если на самом деле все старания напрасны и в конечном счёте её неизбежно ждёт именно такой финал?       — Мой друг основал это место. — подавляя слёзы, Ёшка аккуратно дотрагивался ладонями до гранитной плиты. — Он поставил этот мемориал, отдавая дань сожаления всем обджектам, которым не сумел помочь.       Опал прониклась словами симболара. В его голосе ей удалось услышать нечто, что невозможно симулировать. Подойдя ближе, насколько хватило храбрости, беглянка осмотрела обелиск. Ёшка в свою очередь, боясь её спугнуть, тихонько отошёл в сторону.       Время сотворило с памятником необратимые метаморфозы, слило его с ландшафтом и заставило стать частью прошлого — вместо того, чтобы напоминать о нём. Девчонка пригляделась к выбитым в камне словам: «Помните нас, ибо мы тоже жили и чувствовали боль».       Открывалка не отрывала глаз от надписи, осмысление которой доставило ей сплошные страдания. Ей чудилось, что предложение, высеченное на мемориале, доносится из уст самих мертвецов. Неумолимая, как прилив, печаль подступала всё ближе, грозя ввергнуть её в бесконечную пучину отчаяния.       — Неужели твой друг ничего не смог сделать, чтобы спасти их? — преисполненная горечью, девчонка попыталась найти утешение в ассистенте. Невзирая на очевидную безнадёжность ситуации, подспудно она всё ещё хотела верить в лучшее.       Ёшка долго безмолвствовал, лицезря пустынные равнины, а когда наконец заговорил, голос его прозвучал мрачно:       — Взгляни вдаль, Опал.       Посмотрев, куда было велено, открывалка пришла в ужас. Небольшое кладбище превратилось в целые гектары могил. Десятки, сотни, тысячи — всех не счесть. Впереди больше не было голых песков — только камни. Горе, пустившее корни до самого горизонта.       — Он пытался очень и очень долго, но в конечном счёте всё равно проиграл. — слова спасителя, насыщенные глубоким отчаянием, оставили в воздухе только эхо разбитого сердца опечаленной слушательницы. — Мой друг пожертвовал жизнью ради справедливости, которой было не суждено восторжествовать.       Потрясённая масштабами трагедии, Опал осматривала устланные камешками дюны. Огонь, прежде столь рьяно подпитывавший её веру в успех, стремительно угасал. Страх провала гнездился в её голове, исподволь подпитывая чудовищную мысль: рано или поздно ей будет суждено пополнить ряды безымянных могил…       — Я не бывал здесь больше половины тысячелетия, хотя это место — единственное, что осталось от моего друга. После того, как его не стало, в силу вступил закон, запрещающий симболарам покидать пределы города, а поскольку приверженность партии обязывала меня подчиняться всем её идеологическим догмам, я больше не имел права приходить сюда. — Ёшка долго произносил свою речь, пока в конце концов не обратил полный неизбывной скорби взгляд к слушательнице. — Рискнув спасти вас, я пожертвовал всем, Опал.       Открывалка ужаснулась. Пускай ей не были известны значения слов «партия» и «догма», она точно знала: чудовищный контекст полностью отражал их суть. Теперь бездействие чужака не казалось такой жестокой подлостью. На самом деле, спаситель столетиями был закован обязательствами, которым не находил смелости воспротивиться. А самое главное — она полностью разделяла его страх…       Усилием воли Опал прогнала прочь мрачные размышления и, недолго посомневавшись, решилась задать последний вопрос:       — Твой друг… каким он был?       Девчонка с сочувствием проводила действия симболара, который, словно готовя себя к худшему, сделал несколько глубоких вздохов. Личную боль, похоже, ему удалось спрятать в самой глубине сердца.       — Его звали Естер. — спаситель бережно касался пальцами мемориала так, словно гладил чьё-то плечо. — Он считал, что жизнь любого существа, даже самого крошечного, имеет свою ценность и предназначение. Я дорожу воспоминаниями о нашей глубокой дружбе… ***       Прошлое снова всплыло. То прошлое, которое Ёшка с диким ожесточением, день за днём, столетие за столетием, гнал прочь, доводя себя до болезни.       В его сознании прояснялись, казалось бы, уже давно погибшие, моменты жизни. Он вспоминал, каким был мир до того, как всё стало гореть и умирать…       Солнечные лучи пробивались сквозь витражи и расцвечивали одинокие балюстрады, украшая их калейдоскопом красок. Под каменным сводом, образуя сетку теней, скрещивались ряды лёгких арок.       Великолепие, возведённое настолько давно, что уже никто не мог вспомнить даже примерную дату основания. Древнее здание муниципалитета стояло в таком же прекрасном состоянии, как и многие столетия назад.       Главный зал, с монолитными колоннами, взмывающими вверх подобно корабельным мачтам, обладал величавым статусом культового места, старинного и церемонного, где строгость обостряла чувства до такой степени, что начинало мерещиться самое неожиданное.       Это здание — средоточие власти. Место, где собирается Парламент.       Личные проблемы всегда отступали на второй план. Здесь другие задачи врывались в сознание, подобно тяжело гружённым товарным составам, а решения приходили неслышно, словно подкрадываясь. Всё свидетельствовало о силе и могуществе, начиная со стёклышек в витражах и заканчивая вездесущим гербом.       Первое слово всегда предоставлялось Главе. Негласный закон, известный каждому, кто присутствовал в зале. Традиция неизменно чтилась каждое собрание. Не явиться непозволительно, не важно, близка ли тема конференции всем или кому-то одному.       Сегодняшнее обсуждение, посвящённое религии, не волновало практически никого из присутствующих. На обращённых к оратору лицах читалось лишь безразличие. Как бы то ни было иронично, но большинство участников «Святой Дюжины» были совершенно равнодушны к вере, прославлявшей их. Посему поднятая тема по-настоящему интересовала только Ёшку — кроткого и благочестивого симболара, заслуженно имевшего духовный сан кардинала.       Седьмой, затаив дыхание, вслушивался в строгий монолог Первого. Властный голос эхом отражался от стен, заполняя пространство. После долгих минут вступительной речи Глава позволил себе ненадолго прерваться, одарив зал тишиной.       Воспользовавшись моментом, Ёшка украдкой осмотрел коллег. Их молчаливые фигуры сидели неподвижно, подобно статуям. Имена многих из них он даже не мог вспомнить. Парламент никогда не отличался особой сплочённостью. Симболары, связанные едиными «священными» узами, на самом деле крайне мало знали друг о друге и часто ограничивали сближение только короткими беседами на время значимых церемоний.       Внезапно, что-то на периферии зрения привлекло внимание кардинала. Похоже, на него кто-то смотрел! Он быстро обнаружил виновника в рядах однопартийцев. Заметив, что его разоблачили, загадочный участник тотчас увёл взгляд в сторону.       Ёшка с интересом осмотрел сородича: его серовато-голубая кожа напоминала отполированную поверхность морской гальки, овальные глаза смягчали остроту вертикальных зрачков, а тяжёлые и низкие веки вносили утомлённый, меланхоличный вид. Имя коллеги вспомнилось не сразу, но всё же было ему знакомо — Естер. В памяти священнослужителя не хранилось о нём практически никаких знаний. Всего лишь ещё один участник в куче совершенно таких же представителей партии. Но всё же чем-то он определённо выделялся из толпы…       На протяжении всего собрания Ёшка вновь и вновь замечал на себе чужой взор. Шестой пытался казаться равнодушным, но всё равно не мог скрыть блеск, всякий раз возникающий в его глазах при взгляде на Седьмого. Удивительно, как он, будучи представителем высшего ранга, мог обратить внимание на простого кардинала. Вышестоящие лица обычно предпочитали избегать любых контактов с теми, кто ниже них по чину. Почему же этот таинственный симболар поступал иначе? Решено: Ёшка обязан поговорить с ним и выяснить правду!       Вынырнув из потока размышлений, священнослужитель с удивлением обнаружил, что конференция подошла к концу. Однопартийцы уже неспешно покидали свои места. Последовав их примеру, кардинал встал из-за стола и направился к выходу. Он миновал мраморные колонны и, мысленно простившись с залом, отворил тяжёлые двери.       Яркий свет вечно полуденного солнца заставил ненадолго зажмуриться. Когда секундная слепота прошла, Ёшка огляделся вокруг и наконец заметил того, кого искал. Однопартиец уже ждал снаружи, похоже, заранее зная,что его станут искать.       — Естер, правильно? — Дожидаясь кивка собеседника, кардинал прошёл к каменной лестнице и потихоньку спустился по ступенькам. — Во время собрания наши взгляды так часто пересекались, что теперь меня снедает любопытство: чем же я мог заинтересовать представителя высших чинов?       — По Дюжине ходит молва, что ты спишь с «Собранием» под подушкой. По сравнению с другими, ты по-настоящему слушаешь, когда речь заходит о религии. —Голос собеседника звучал тихо, но в нём чувствовалась сила. Он ободряюще улыбнулся, и кардинал мгновенно ощутил его обаяние. Шестой обладал приятной, располагающей манерой общения. — Мне захотелось поближе пообщаться со столь набожным симболаром. Заодно, может быть, узнать, правдивы ли слухи.       — Какие интересные домыслы! — Ёшка, заразившись настроением собеседника, радушно улыбнулся в ответ. Его позабавили эти абсурдные россказни. Когда речь заходила о распространении сплетен, не было в городе стен тоньше тех, что стояли в здании Парламента. — Слова про «Собрание» были всего лишь шуткой и не более того, но я не думал, что кто-то из однопартийцев может заинтересоваться этим всерьёз. Чем обязан такой чести?       Наступила тишина. Собеседник, сохраняя молчание, отвернулся и посмотрел на город, залитый солнечным светом. Кардинал повторил его движение и, развернувшись, стал любоваться архитектурными красотами. За дворцовой площадью, на другой стороне дороги, петляющей вверх по зелёному рельефу холма, располагались контрфорсы соборов, а сразу подле них — стены скромных церквушек. Маленькие часовни, бросая вызов гравитации, ютились у самого склона.       Любование городом прервал голос Естера:       — Пуская слухи о твоей набожности, коллеги твердили, что второго такого фанатичного зануду в партии не сыскать. Так вот, хочу, чтобы ты знал: второй такой зануда перед тобой — это я.       В тот день Ёшка познакомился ближе с самым загадочным участником Парламента. Кардинал просто не мог поверить своему счастью: симболар, столь глубоко заинтересованный в религии, да еще и его однопартиец!       О Естере всегда говорили, что его независимость граничит с эксцентричностью, а индивидуализм — с чудаковатостью. Он обладал мощным влиянием и взглядами, опережающими время. По натуре Шестой был одиночкой, знающим и скрытным, с умом уклончивым и рассудительным — в противовес беспечному мышлению Ёшки.       Большинство представителей «Святой Дюжины» считало недопустимым сближение верхов со слоями низшего общества. Естер же смотрел на мир иначе. Вопреки общему мнению он всегда поддерживал прихожан и искренне сочувствовал их тяжёлой судьбе.       Во время встреч с Ёшкой на смотровых площадках, вместо того, чтобы любоваться видом сверкающих дворцов, Естер бросал опечаленные взгляды в сторону захолустья, где располагались домишки сельчан. За бедных и обездоленных у него невыносимо болело сердце…       Текли годы, и дружеский союз двух партийцев становился всё прочнее. Время укрепляло их связь, порождая взаимное доверие. Естер был готов делиться с Ёшкой самыми сокровенными тайнами и мечтами. Их разговоры часто сводились к обсуждению несправедливости системы. Шестой верил, что однажды сможет всё изменить.       В Естере чувствовалась внутренняя, несгибаемая сила, преданность своему правильному и нужному делу. Он смотрел сквозь время и никогда не говорил попусту. Несмотря на внушительное состояние и принадлежность высокой партии, его глаза всегда лучились светом и сердечной теплотой.       В то время как другие представители Парламента решали дипломатические вопросы, Ёшка и Естер до хрипоты спорили о таинстве причастия и взахлёб обсуждали священные писания, которые изучали в оригинале. Они не расставались ни на миг, проводя бессонные ночи в комнатушках часовен за перебиранием бумаг с прошениями.       Ёшка всегда верил в судьбу и благодарил её за то, что она свела его с Естером…       Со временем по Дюжине начала слыть молва о антиправительственных взглядах Шестого. Поговаривали даже, что он планировал самый настоящий переворот. А поскольку кардинал был его близким и единственным другом, сплетни не могли не коснуться и его. Злые слухи крутились вокруг них, как стая голодных волков.       Естера никогда не волновали сплетни, какими бы ужасными они ни были. Он всегда говорил, что готов пойти ради друга даже против целого мира. Однако он никогда не уточнял, готов ли был к этому сам Ёшка…       Вот уже которое столетие в нём кровоточила рана, что не собиралась заживать. Счастье, как и интерес ко всему остальному, покинуло бедолагу с тех пор, как в его доме воцарились пустота, тишина и скорбь.       Ёшка вглядывался в мемориал, снова предаваясь слезам. Сколько бы веры прежде ни горело в их крови, все усилия — и его, и друга — были обречены с самого начала.       С того момента он уподобился потоку сточных вод, стремящихся влиться в море грязи. Он плыл по течению, наблюдая за разрушением мира, который так любил. «Великий переворот» стёр с лица земли всё то хорошее, что когда-то ещё могло существовать.       Лишённый сана кардинала больше половины тысячелетия назад, он по-прежнему втайне нёс свою службу, каждый день молясь за весь симболарский род. В конце концов, вера — едва ли не последнее, что связывало его с нормальной жизнью, — и та потерпела крах.       Прошло множество столетий, но его всё ещё мучило раскаяние, он руководствовался единственным желанием — исправить ошибку, замолить свой чудовищный грех. Ёшка всегда знал: самая страшная участь была уготовлена именно ему — жизнь в вечных угрызениях совести.       Каким бы сильным духом Естер ни был, он всегда оставался всё тем же — живой искрой синего пламени, которое так легко потушить. Безотчётное доверие, которое он испытывал по отношению к Ёшке, в конце концов сыграло с ним крайне злую шутку…       Голова раскалывалась и ныла. Чувство вины, растравленное стыдом, и глубокое раскаянье набрасывались на горе-спасителя как жадные до крови пираньи и образцово-показательно пожирали его в назидание современникам.       Воспоминания приносили ему боль, но он всё равно неизбежно возвращался к ним всякий раз, когда настоящее превращалось в нестерпимый поток мерзостей. Пересекая улицы, в городских пейзажах он неизменно видел гнетущее сиротство, а в глазах сородичей — глубокое отвращение. Ему всё чаще приходилось сбегать от реальности, где каждый шаг предательски напоминал о его кошмарном проступке многовековой давности.       Со временем грани, разделявшие прошлое и настоящее, для него совершенно истончились. Он вынужденно волочил своё существование в мире, в котором давным-давно угасла надежда.       Смерть навсегда разлучила его с другом, оставив Ёшку одиноко страдать во мраке безутешной скорби. После казни товарища не было дня, когда бы он не думал о том, чтобы воссоединиться с ним, а иногда мысленно заходил и дальше. Порой ему казалось, что вся его жизнь — это акт трусости.       Какой смысл засыпать, видеть сны, просыпаться, умываться, шагать по улицам, выполнять партийные обязанности, молиться, — одному, всегда одному, — если всё это никак не приближает его к Естеру?       Бывшего кардинала постоянно мучили ассоциации с другом, которые перечень предметов мог вызывать их в одно мгновение, подобно вспыхнувшей спичке. Поди угадай, что окажется провокацией в следующий раз: неровность на мозаичном панно, игра света на витраже, потёртость на иконе?       Время всегда было для него лишь серией закладок, с помощью которых он гулял вперед-назад по тексту своей жизни, снова и снова возвращаясь к событиям, которые, с точки зрения его проницательных коллег, показывали бедолагу патологическим неудачником. Сородичи неспроста считали его симболаром, заблудившимся где-то между эпохами.       Он — мученик, заточённый в лабиринте собственных воспоминаний.В течение столетий облик друга в голове Ёшки неминуемо терял свою ясность. Казалось, даже само время стремилось отнять у него друга и беспощадно обгладывало его исчезающий образ.       Естер часто виделся ему во снах. Он спускался откуда-то сверху, окружаемый ореолом света. Лучи, словно руки, гладили его лицо. Но всякий раз, стоит им встретиться взглядами, из глаз товарища начинают течь алые слёзы, а из зияющей на груди раны исходит смрадный дух смерти.       Так его сны превращались в кошмары.       И каждую ночь, стоило рассудку бедолаги пуститься в плавание по волнам сновидений, на берег сходила тяжёлая кавалерия кошмаров, чтобы вести на него наступление и докучать вплоть до самого пробуждения. Однако ничто не мучило его столь же болезненно, как чувство, которое остаётся после — чувство безнадёжного одиночества.       У него закружилась голова. Ёшка наклонился вперед, упираясь руками в колени. Он — всего лишь обломок в куче других обломков… ***       Когда Опал впервые встретила этого симболара, она не могла даже допустить мысли, что за его спиной скрывается самый настоящий мир падших душ и приведений. Скорбь без грани, без конца.       Открывалка молчала, не силах подобрать слова. От рассказа спасителя внутри неё стало как-то особенно пусто. Она боялась представить, какой омут слёз, страданий и мучений, должно быть, окутывал его.       Убийственная в своём коварстве жизнь жестоко и хлёстко преподносила очередной заигранный, как пластинка, урок: истина всегда больнее лжи. Девчонка проклинала свою жажду знаний. Спросив Ёшку о друге, она неосознанно вскрыла одну из его самых глубоких ран. Теперь всё, что ей оставалось делать — наблюдать, как он, предаваясь воспоминаниям, медленно истекает кровью…       Считая себя обязанной проявить сочувствие, Опал заговорила от чистого сердца, хоть ей и следовало всегда сохранять дистанцию:       — Мне искренне жаль, что у твоей с другом истории был такой конец.       Открывалка осторожно сблизилась с ассистентом и, поняв, что больше не может видеть его боль, отвернулась. Она невольно зацепила взглядом кладбище и, не совладав с эмоциями, вновь предалась тоске. Печаль затопляла её, однако девчонка считала, что даже на самом дне, даже в самой глухой черноте могут таиться жизнь и надежда.       — Мне кажется, если бы Естер мог видеть тебя сейчас, то гордился бы тем, что ты осмелился продолжить его дело.       Опал думала, что не имела права говорить что-то подобное, но не могла найти лучшего утешения для того, кто безнадёжно страдал. Она с тяжёлым сердцем вернула взгляд на бедолагу. Во всём его облике — мучительная скорбь, какой хватило бы на целый мир…       Понадобилось немало времени, чтобы спаситель наконец взял себя в руки и, медленно поднявшись на ноги, произнёс:       — Идём, Опал.       Прежде чем пуститься в дорогу, Ёшка поднял с земли выброшенную палочку и в последний раз взглянул на памятник, похоже, мысленно прощаясь с основателем этого места. Порыв тёплого ветра высветлил надпись на мемориале. Казалось, само прошлое провожало его в последний путь.       — Пора уходить.       Ассистент развернулся и, тяжело вздохнув, поспешил покинуть кладбище. Открывалка последовала за ним. Расстояние, которое им предстояло одолеть, по существу составляло всего пару десятков метров, а по ощущениям — все сотни миль. Тяжёлые мысли предательски растягивали время, продлевая муки.       Девчонка остановилась, осознав, что душевные терзания не позволяют ей продолжить путь. Её сердце сжималось от боли за спасителя, собирающегося пожертвовать своей жизнью ради спасения других. Она уже не была уверена, что готова с ним расстаться.       Обнаружив пропажу спутницы, ассистент обернулся и, заметив сомнения на её лице, тихо спросил:       — Что-то не так?       — Разве… тебе обязательно уходить? — Опал шагнула вперед и, сама того не ожидая, коснулась руки симболара. — Неужели ты не можешь остаться? Мы бы жили здесь… вместе.       — Ох, Опал…       Ёшка сокрушённо покачал головой. В его потухших глазах отразилась печаль.       — Пустыня — непригодное для жизни место. Кроме голых песков и нестерпимого пекла здесь больше ничего нет. Все озёра и реки давно пересохли, а воздух потяжелел и превратился в сплошную отраву…       Открывалка резко отдёрнула руку от предплечья чужака, словно оно раскалилось добела. Слова ассистента всколыхнули её душу.       — Погоди, ты ведь говорил, что здесь безопасно!       — Да, здесь намного безопаснее, чем в городе, где на каждом шагу всюду рыщут стражи правопорядка. — глаза, в которых давным-давно погас огонёк надежды, с глубоким сожалением посмотрели на слушательницу. — Там вас бы сразу нашли. А в пустыне вы проживёте ещё хотя бы несколько дней, даже если я не вернусь…       Опал вздрогнула от мысли о чудовищном кошмаре, который мог поджидать её за очередным поворотом судьбы. Она оступилась и с нарастающим ужасом произнесла:       — Значит, если ты не вернёшься, мы будем обречены на медленную смерть?       Под натиском убийственной догадки горе-спаситель замкнулся и, не отвечая, съёжился в комок бессилия и безысходности. Его молчание всегда говорило громче любых слов.       Девчонка потеряла дар речи. Она хотела гневаться и кричать, но все слова умирали в горле. Отчаянье подавляло её волю, заставляя смотреть в лицо страшной правде: их дни сочтены. Они проживут отведённый им срок и в конце концов умрут страшной мучительной смертью от удушья, жары или — того хуже! — голода. И их даже некому будет похоронить…       Страх проникал под кожу и, не пропуская ни дюйма, медленно овладевал телом. Открывалка обняла себя за плечи. Её стремительно охватывало чувство беспомощности перед враждебным миром. Жизнь оказалась слишком жестокой, а Опал — слишком слабой. Тоска и безнадёга заполонили весь колодезь души, не оставив даже малюсенького просвета для надежды.       Когда основной наплыв эмоций прошёл, девчонка нашла в себе силы только для одной единственной фразы:       — Ты расскажешь им правду?       Симболар вновь предпочёл отмолчаться. Похоже, он всё же планировал держать обджектов в неведении. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что открывалка и сама не знала, что лучше: ранить истиной или ослепить ложью?       Остаток пути прошёл как в тумане, завывающий ветер и распаляющий кожу зной не беспокоили девчонку, как раньше. А когда она наконец встретилась с Экки, мгла, окутывавшая её разум, ненадолго отступила. Вопреки принципам, Опал не стала рассказывать подруге ни о кладбище, ни о Естере, ни о печальных перспективах их недалёкого будущего…