Революция сознания

Всю ночь ей виделась бойня. Темное, зловещее поприще. Ядовитый натиск в воздухе. Груды дымящихся тел. Свалки скальпированных черепов. Гвалт жвал дробилки. Желоба с червлеными потоками. И она там –главный экспонат. Опал так и не смогла уснуть. Вернее, она даже не пыталась. Ночь казалась ей вечностью. Бесконечный цикл из страха, паранойи и невроза шинковался в тошнотворный коктейль невозможный для глотания. Она и не заметила, как наступил рассвет. Мир одновременно был таким большим и таким маленьким. Ощущение беспомощности и незащищенности оголяло её уязвимость перед Творцом. Как рыбка в аквариуме, она смотрела на границы резервуара с ужасом осознания ничтожности ее искусственного мирка. Мышцы напрягались до предела – кости болезненно трещали под их напором. Недосып делал её раздражительной, взвинченной, а без того измождённое тело истощалось от вздрагиваний, вызванных малейшими шорохами извне. Поражение – слово, сравнимое с лезвием гильотины, чьи жвала смыкаются, как только осознание провала вспыхивает в своде черепа. Вступив в неравную схватку с чудовищем, Опал проиграла не только испытание, но и собственную жизнь. Адское колесо фортуны обернулось против неё, отсчитав часы. Ожидание сводило с ума. Нет ничего хуже, чем знать срок своей кончины. Ей некуда бежать. Окружающий мир ничтожно мал, а всевидящее око Творца непременно отыщет беглянку, гневаясь от ее неслыханной наглости. Временами, когда мысли заводили её особенно далеко, перед ней, как при слепящей вспышке молнии, вновь возникали события минувшей ночи. И вот, кажется, она опять проживает все заново: исключение, драка, поражение, смерть… То, что Пикчер мертв, не могло подвергаться всякому сомнению, как факт того, что именно его останки оказались перед ней в тот злополучный миг отвращения и ещё такого смутного, аморфного страха. С ума сводила не столько мысль о самой гибели товарища, сколько способ казни, выбранный его безжалостным палачом. В её ушах навечно засело фантомное эхо дробильных жерновов, будто она самолично была свидетелем зверства, свершившегося над ни в чем не повинным мальчишкой. Опал будет следующей. Монстр непременно доберется до неё, сдавит в когтистой лапе, подавляя брыкания. Соскоблит деревянное основание и спустит кровь, оставив пустую оболочку развиваться, подобно пелерине. А затем красиво подаст требуху на тарелочке… Девчонка вздрогнула и судорожно заглотила воздух, точно она, захлебываясь, выныривала из омута собственных кошмаров. Одернутая трезвящим ветреным потоком, преступница, успокаиваясь, несмело глянула по сторонам. Убедившись в собственной безопасности, лидерша устало качнулась назад и уместила рукоять у валуна, стукнувшись лезвием. Очередной обход ничего не привнёс. Бессилие убивало не хуже ножа; желание разрыдаться росло, а на его пресечение банально не хватало сил. Внутренний ресурс, истощенный страхом, иссяк. Ей приходилось мириться с одной простой истиной: плач – прямое доказательство того, что она всё ещё жива. Жива – не мертва. – Выспалась? – Чей-то вопрос вспыхнул над головой.  Преступница взвизгнула, втянула шею и спрятала уязвимый живот. Тело сковал паралич. Невроз заставил её тотчас вообразить перед собой безобразную тварь, исторгнутую чревом кошмара. По спине потянул холодок. Каждый напряжённый мускул отдавался резкой болью во всём теле. Она вздернула голову, страшась узреть монстра. Всего миг на то, чтобы узнать – это много или мало, чтобы понять, что ты умрешь. Первым оказался пойман взгляд. И тотчас Опал поняла: она обозналась. Визитёра выдали глаза – потухший, безжизненный взор Экки нельзя было спутать ни с чьим иным. Он наводил на мысли о странном, мертвецком покое и загадочных абстракциях. – Думаешь об исключении? – Книжица ступила ближе. – А как иначе… Преступница насупилась. Подруга приносила покой, однако того не было достаточно, чтобы усмирить страх, гноившийся в ней всю ночь, а теперь взорвавшийся где-то в самых печёнках. Наверняка подручная и сама это понимала. Она тихо качнулась вперед и аккуратно подсела рядом, выдержав дистанцию. И всё же некая грань по-прежнему отделяла их. Кажется, Экки совсем рядом, только руку протяни, но разверзшаяся пропасть между ними была больше, гораздо больше. – Не могу поверить, что все это происходит на самом деле. Кошмар… Просто дурной кошмар. – Опал устало провела ладонями по лицу, словно желая стереть собственные черты. С приходом иноземцев девчонка никогда больше не могла чувствовать себя в полной безопасности. Страх никогда не ослаблял хватку. Чудовище опять здесь, а она, слабая и незащищённая, выставлена ему напоказ. Тревога истощала её. Желание разрыдаться от бессилия росло с каждым всплеском ужаса. Так хотелось вцепиться в подругу, прижаться, взахлёб причитая о страхе и плача навзрыд от кошмара наяву. – Не помешаю? – Чужеродный голос силой вломился в мозг, не постучавшись и не представившись. Такие гости приходят без приглашения. Опал вгляделась в тени кронов. В их зловещем танце воспалённое сознание вмиг нарисовало монстра. Горло стянуло судорогой. Вот оно, безумие – жизнь в вечном страхе перед любой тенью. – Не пугайтесь, это всего лишь я. – Из-за деревьев выползла сиреневая фигура великана. Всего лишь Ёшка… – «Всего лишь ты…». – Обидчиво передразнил внутренний голос. Опал воздержалась от грубостей. Ругательства и оскорбления остались в пределах черепной коробки. Странно: девчонка совершенно не боялась Ёшки. Вероятно, ненависть вытеснила все сторонние чувства. Впрочем, что ещё она должна испытывать по отношению к убийце? Удивительно: Пикчера убил совсем не Ё, а виновником его смерти нарекался именно он. Быть может её сознание, не сносив бремя вины, так пыталось избавиться от чувства ответственности, а возможно просто нуждалось в ком-то, на ком можно было бы выместить злость. На настоящее чудовище не хватало духу гневаться. – Чего хотел? – Преступница сгорбилась, закрывая уязвимые места – точь-в-точь как загнанное в угол животное. В ожидании ответа ей начало казаться, что холод вокруг ожесточился. Облачко пара, сорвавшееся с губ, подтвердило её опасения. Ё замешкался. Взгляд его сменился на тревогу. И, похоже, дело было вовсе не в грубой фразе оппонентки. Визитёр притормозил на полпути, сложил ладони вместе, будто его собирались ударить в живот, и взглянул в сторону. Опал насторожилась и отыскала место, куда опустились глаза чужеземца. Экки. Он смотрел на Экки… – Мне очень жаль, что так вышло с ужином. – Он отвел глаза, будто постыдился сказанного. Его вид наводил на мысли о провинившемся щенке, скулящем в ожидании порки. Лидерша с неприкрытой злобой провожала слова визитера. – К чему притворство? Тебе ведь плевать. – Изо рта, словно призрак её страха, вырвалось облачко пара. И все-таки в закромах сознания по-прежнему скрывалась тревога. Останки товарища зияли перед глазами, наводя на пугающие мысли о жестокой неизбежности судьбы. – Не притворяйся, будто тебе есть дело до нас. – Опал не терпела лжи. Двуличие, фальшь, притворство: столько обёрток и все только для того, чтобы создать видимость доброты. Мерзкий, сиреневый лжец. – Ты знаешь, что он творит с нами. Он зверски расправился с Пикчером, а всё что ты можешь сказать в свое оправдание это «мне жаль». – Да, потому что мне правда очень жаль! – Голос пропитался горечью. – Если бы я только знал… Ассистент без конца бросал короткие взгляды на Экки. Что-то в этих мимолетных видениях наводило на мысли о глубокой вине, гораздо глубже той, что озвучивалась им. Это была иная, личная боль, заключенная только между ним и Экки. Нечто, о чём Опал не знала, но догадывалась. Она взглянула на подругу. Книжица предпочла промолчать – или её слова унесло ветром? – Толку от твоих сожалений… Как будто они нам помогут. – Грубости казались необходимостью. Лидерша взглянула на оппонента с оттенком презрения. – Ты только за этим притащился сюда? Если не можешь помочь – проваливай. И без тебя тошно… Ё умолк на какое-то время. Он больше не извинялся – видимо, понял, что это бесполезно. Тем не менее, отступать явно не входило в его планы. Какова же причина настойчивости? – Поддержка вам точно не помешает… Я заметил, что у вас есть проблемы с остальными ребятами. – Хост задумался, тщательно подбирая слова. – Раньше вы тоже не ладили? Опал злостно взглянула на ненавистника, физически ощущая, как лопается её терпение. Ненависть к ассистенту превышала все допустимые границы. Наверное, нет в мире существа, что ей приходилось бы ненавидеть так сильно. За исключением чудовища. Скрипя зубами, лидерша приготовилась к ответу. Она могла бы выдать ему целый букет трескучих фраз, но предпочла голую истину: – Все было в порядке, пока вы не объявились. Она выплюнула слова вместе с облачком пара – это был уже не призрак, не хрустальное видение, а выброшенная на сушу, задыхающаяся рыба. Ё осекся. Оппонентка была права и он бы не в силах отрицать очевидное. Следующие слова он подбирал гораздо аккуратнее: – Что сделано, то сделано… Впрочем, не знаю, как принято у вас, но мы, симболары, всегда стараемся обсуждать проблемы друг друга. – Ассистент замялся, будто сказал что-то неправильное, и быстро поправил себя. – По крайней мере, так делаю я. А это – главное. Девчонка напряглась всем телом и подогнула колени, вновь закрывая уязвимый живот. Её обожгли воспоминания. Злобные взгляды, пожелания смерти… Новый, опасный мир вынудил её, сроднившись с позой эмбриона, закрыться в футляре из собственных страхов. – Я ненавижу их. – Она оскалилась, ощущая, как в её груди вздымается волна боли. Казалось, только недавно они были товарищами, а сейчас между ними нет ничего кроме открытой ненависти. Невыносимо. – Ненавижу их всех до единого.  Животные… Только и ждут нашего исключения, чтобы порадоваться. Будут злорадствовать, насмехаться, плеваться... Мерзкие создания. – Желчь вырывалась наружу. Нарыв, гноящийся в ней с давних пор, дал течь, отравляя организм. – Конечно, на то мы и «Изгои». Об нас всегда можно вытереть ноги. Не такие, как все… Ёшка покорно ждал окончания исповеди. Стоит признать, он оказался на редкость благодарным слушателем, невзирая на все рычания со стороны собеседницы. – Ох, Опал… Знавал я одного симболара, которого тоже невзлюбили за его взгляды. Он быстро стал чужим среди своих. И мне, как никому другому, была известна тяжесть ноши, что носило его сердце. – Опустившийся голос визитёра наводил на мысли о тяжком бремени стыда и вины. Так странно: перед Опал совершенно незнакомый, безликий чужак, а эмоции его ощущаешь совсем как свои. – И знаешь, что я могу тебе сказать? – Он встрепенулся, будто вырываемый из омута ядовитого траура. – Переживания того не стоят. Нужно ценить то, что есть здесь и сейчас. А у тебя есть Экки. И если отношения с остальными не заладились, исправляй то, что еще можно исправить. Опал размяла затёкшие пальцы и потупилась в стеснённом молчании. Девчонка моргнула несколько раз, свыкаясь с обстановкой. Взгляд замер на фигуре чужака. Она не могла перестать думать о сказанном. «Симболары». Так вот, как Бог нарёк этих созданий. Иноземцы, заскучавшие в своих прежних угодьях и спустившиеся в чужой маленький мир, дабы заполучить место под солнцем, изничтожив прежних жильцов за ненадобностью. В тишине, девчонке показалось, что-то щелкнуло – с таким звуком перезаряжают револьвер. Все её мысли тотчас вытеснило одно слово: побег. В глазах отблеском сверкнул огонёк. Другой мир, где обитают эти «симболары». Животный инстинкт шепнул ей, что там – её спасение. Ветер нахохлился и взвыл: в лицо ударил холодный воздух. Он словно отрезвил её, заставляя признать очевидное: бегство – единственный выход для неё. – Экки, – Открывашка вздрогнула: ассистент вновь заговорил. – наверное, мне все же стоит признаться. – Его движения замедлились, стали зажатыми, точно его сразил паралич. – Рано или поздно мне пришлось бы сказать… То, за чем я действительно пришел и оглашение чего оттягивал так долго. Он рвано вздохнул: облачко пара образовало нимб вокруг его лица. – Экки… Краткий желает увидеться с тобой. Слова вонзились в мозг. Опал глянула на визитера не то в ярости, не то в ужасе: под натиском хлещущих эмоций эти чувства быстро сравнялись. На периферии зашевелилась подруга. В преступнице сработал спусковой крючок: она сорвалась, вскочила на ноги и дёрнулась вперёд. – Нет-нет! Она ведь не может так просто… Вдруг, её заткнуло внезапное осознание: монстр всё слышит. Визитёр назвал его имя. Опасность разлилась в воздухе как ядовитый токсин. Девчонка оступилась. Паника вернулась к ней с новым взрывом боли. Опал, точно исторгая из себя нарыв, вырвала из мыслей все упоминания чудовища и сухо выдавила: – Почему? – Голос зазвенел страхом. Пикчера она уже потеряла. Нельзя было допустить этого с Экки… Но что Опал могла сделать против собственных страхов? – Он не назвал причины. Наверное, что-то связанное с исключением. – Ассистент замялся, будто постыдился сказанного. – Мне очень жаль. Открывашка стояла, уничтоженная собственным бессилием. Кажется, прямо сейчас решался вопрос её развращенной морали. Настоящая сделка с совестью. Что же она боится потерять на самом деле: Экки или собственную жизнь? Крик раздирал её на части; кричала не она, а её нутро. Неслыханная боль, выплеснутая из самых потрохов, в горле превратилась в огненную струю, беззвучную, кипучую, горькую. Она развернулась к книжонке. Так хотелось верить, что подруга сумеет увидеть в её глазах то, чего не смогли передать слова. Поймет её боль, отчаяние и страхи. Подруга поднялась с места и опустила глаза на хоста. Под тяжелыми, отёкшими веками взгляд делался ядовитым и травящим, будто вместо зрачков в её глазницах меркли зеркала, отражающие её тяжелую болезнь. Временами Экки и вправду напоминала смертельно больную: мертвенно-бледная кожа, выпирающие костяшки, сероватые, воспаленные глаза. Болезнь подгрызала её изнутри. – Всё ясно. Сухая и пресная фраза. Подручная выдерживает паузу и, сохраняя молчание, уходит прочь. Шаг за шагом, её фигура отдаляется все дальше, начиная походить на исчезающий маятник света. Хотелось удержать её, но что Опал могла предложить ей, кроме собственной слабости? *** Одиночество давно перестало быть чем-то обременяющим. За годы, а возможно и десятилетия, проведённые в четырех стенах, стало понятно, что иногда одиночество может быть утешением. А когда каждый миг существования превращается в бесконечный поток боли, легко научиться ценить редкие минуты тишины. Временами Экки начинала сомневаться в «неискусственности» здешних обджектов. Казалось, они были такими же ненастоящими, как и весь этот искусственный мирок. Дружба для них – лишь приторный, калорийный продукт, служащий заполнением внутренних пустот. Иллюзия единства, созданная из страха остаться одним. А разговоры – информационный фастфуд: поверхностный, лишённый какой-либо глубины и оттенков. И они будут им питаться, забивая желудок пустыми калориями, а вены – сахаром, в попытке утолить животный голод. Голод наркомана в ломке, набивающего брюхо, дабы заглушить другой, настоящий голод, тот, что в крови. Наверное, Экки скучала по тем временам, когда понятие «дружба» ещё не было таким размытым, очерненным и грязным. В преддверии исключения стоит испытывать страх и раскаяние. Что же до нее – оставалось только ожидать неизбежного. В шестернях создания неизменно крутился циферблат: неумолимые стрелки тянулись вслед за временем, отсчитывая минуты до встречи с палачом. «Тик-так». Причина созыва не волновала. Рано или поздно эта встреча должна была состояться, исход всегда был одинаков. Чудовище не меняет своих повадок. Единственный, кто остался, даже спустя столько времени. Он – причина всех бед и несчастий. Виновник бесконечной вереницы смертей, созданной им в попытке утолить садистский голод. Власть над жизнью и возможность её отобрать создавала ему образ гневливого и капризного «Бога». А за ликом вездесущего Божества скрывалось ломкое, хрупкое и жадное эго. В этом было всё его естество. Книжица вздохнула и размяла затёкшие пальцы. Глаза медленно обвели предметы вокруг. Место исключения «Изгоев» уже было назначено: три одиноких пуфика заняли законные пьедесталы, доска позора выставлена напоказ будущим зрителям, списки решающих голосов сведены. Совсем скоро всё закончится. Хотелось верить, что не для Опал. Ей есть, что терять, в отличие от Экки. Оставалось надеется, что на сей раз её будет ждать мертвецкое спокойствие, о коем она мечтала с давних пор. А что ещё можно было желать ей, покрытой плантацией метастазов? Смерть была бы для неё подарком. Награда за вечные страдания, которую ей никогда не получить. Одна простая истина была ясна: ведущему нужно отыгрываться на ком-то «за кулисами» шоу. И эта роль отведена ей, и только ей. Внезапно – вспышка. Безжалостный белый свет вторгнулся в глаза, заставляя жмуриться. В голове жгло, точно лучи пронзали её насквозь. Ощущения потерялись в пространстве. Вокруг – вакуум. Всё произошло мгновенно. Точно окунутая в жидкий азот, она ощутила прилив неистового холода, обдавшего её стофутовой волной. Настоящее смертоносное цунами. Разум балансировал на грани реальности. И всюду – темнота, как чёрные воды ползущая в могильной тишине. Экки не видела, но знала: она здесь не одна. В воздухе явственно ощущалось горячее дыхание. Под обложкой – бетонный пол. Вдруг в мозг раскаленной иглой вонзилось осознание: она здесь. В месте, где всем заправляет он. Не комната, а настоящий бетонный саркофаг – клетка боли и страданий, где она, точно канарейка в шахте, запиралась на тысячи замков без возможности выхода. – Узнаёшь это место, даже не взглянув? А я неплохо выдрессировал тебя, стоит заметить. Голос разливается в воздухе, как опасный токсин. Ядовитые волны смеха и издевок опаляли голову сверху, – очевидно, он стоял над ней. Стоял и рассматривал, как сытый, раскормленный хищник, решивший развлечься с едой. Кошки-мышки. – Понравился мой подарок? – Девчонка сразу поняла, о ком зашла речь – несчастный, многострадальный мальчишка, чьи останки оказались смолоты в труху и преподнесены ей под видом «еды». Она поморщилась в рвотном позыве. – Ну что, Экки, каково быть каннибалом? – Из клыкастой пасти посыпались издевательские смешки. Безумие переливалось в его глазах, как расплавленный свинец. Он выждал паузу, превращая молчание в тишину, гнетущую, зловещую. – У этого мальчишки возникло недоверие ко мне – что же, я подтвердил его опасения. – Фигура монстра тонула во мраке. Он смахивал на грязную, нарисованную фломастером карикатуру. И только глаза сверкали в потемках, рассыпая искры не хуже бенгальских огней. – Как же я скучал по запаху страха. – Его лицо исказила улыбка искреннего, садистского счастья. – Трусость и жалкость – вот всё ваше естество. Я создал вас такими. Всех… Воздух раскалялся под натиском горячего, зловещего нутра – существо из плоти и крови, внутри которого томился настоящий Ад. Её грубо хватают за запястье и рывком тянут на себя. Отвратительная близость. Дыхание шпарит обложку кипящими парами. Книжонка опускает голову, изображая кротость. Перед ней разыграли спектакль – что же, она сыграет отведенную ей роль. – Всех, кроме тебя. Голос меняет звучание, опускается, набирает грубые тона. Рот искажается в оскале, обнажая острые клыки – он словно косатка, исторгнутая чревом океана и научившаяся жить вне воды. – Я бы прикончил тебя прямо здесь и сейчас, однако твое слащавое личико должно появиться на камеру, так что мне придется повременить с этим. Мы ведь не хотим испортить шоу ещё раз, не так ли? Запугивание – дело, в котором ему не было равных. Действие, отработанное до идеала. Страх – искусство, а он – творец. Созидатель ужаса. Но вот перед ним препятствие. Она. Ошибка, вышедшая из под контроля. Дефект, опорочивший честь Создателя. Камень преткновения, который он не в силах устранить. – Знаешь, ты еще глупее, чем я считал, раз решила, что я ничего не замечу. Первый удар. Её швыряют в стену. Книжица бьется корешком; с обложки сыпется застарелая краска. От падения истончившаяся рыбья кожа лопается, обнажая мускулы. Хрупкость делала её уязвимой, превращала в легкую мишень. Садист не прогадал и здесь: всё-таки из неё получилась славная груша для битья. – Твоя подружка стала больно много болтать, и это ужасно действует мне на нервы… Уж не ты ли развязала ей язык? – Голос зазвенел угрозой. Хищник, утомленный джунглями и сидением в засаде. Его желание ясно: убить. Весь вопрос только в причине сдержанности. Сейчас, когда софиты приглушены, а в выступлении наступил антракт, никто не посмеет прервать его. Он подступает ближе, возвышаясь над жертвой. Свысока блеск глаз становился невыносимым. Нога опускается на живот, давит силой, словно желая напомнить глупому созданию о законном месте. Будет делать это снова и снова, пока не надоест, пока не продырявит и не выдавит органы сквозь переломанные позвонки. Не успокоится, пока кровь не вспенится, а кожа не покроется язвами. – Как видишь, кому-то все же удалось разглядеть твое истинное лицо. Боль не помешала дерзить. Экки не может его ненавидеть, но знает, что он этого заслуживает. Она никогда не бросит попыток подорвать его эго, столь ломкое и уязвимое. Его слабое место, найденное ею за десятилетия мучений. Её единственный ответ на нескончаемые страдания и боль. Лицо палача искажает злобная гримаса. Он срывается и тотчас выходит из себя – бык взбешенный дерзким взмахом тряпки. Удар. Живот сжимается от натиска. Боль паразитом расползается в теле, пускает корни во внутренности. Мученица корчится, сдерживания стенания. – Помнится, кое-кто в прошлый раз лишился языка за такие грязные словечки. Уже забыла, чего тебе может стоить твоя дерзость? Он всегда был смертельно серьезен в своих угрозах. С ней ему можно было не скрывать свое нутро. Внутри хищник оказывался гораздо слабее его жертвы. – Осмелела? Так вот, что я тебе скажу: твоя новая подружка не укроет тебя под своим крылышком взамен прошлой. У твоих приятелей сгорели перья. Ещё удар. Книжонка шумно цедит воздух сквозь зубы – её единственный способ справиться с болью. Тело ломило – не исключено, что пара ребер у неё всё же да треснуло, – зато боль не давала расслабиться и начать клевать носом. Хищник обнажает клыки, искажая пасть в улыбке – впрочем, её вполне можно было принять за оскал. Ему никогда не надоедало наблюдать, как корчится мученица под его руками, играющими на её перерастающей в агонию боли, словно на музыкальном инструменте. – Да, Экки, вот она – боль. Чувствуй и вспоминай каждую минуту, проведенную здесь. А затем осознай: совсем скоро все вернется. И уж тогда… Я отыграюсь. Он сделал паузу и вновь нанес удар. Страдалица обмякла всем телом, точно внутри у неё лопнули ещё пара-тройка позвонков. В глазах сыпались искры. Воздуха не хватало. На разбитых губах пузырилась розоватая пена. Рассудок помутился, точно в её голове взболтали кровь. – «Здесь начинается Ад». – Мелькнуло в воспаленном болью сознании. Воздух превратился в тяжелый, маслянистый дым; ей чудилось, что она вдыхает пары свинца. В такие моменты она могла молиться только об одном – сон. Или то, что она хотела называть таковым. В её ситуации смерть и сон – понятия весьма растяжимые. Ею совершенно были потеряны представления о времени и пространстве. На краю сознания эхом сновался голос, едва различимый сквозь тягучий рокот крови и звон в ушах: – Помяни мое слово: я избавлюсь от твоей болтливой подружки… И молись, чтобы в бланке исключенных не оказалось ее имени. Иначе следующим, кого ты попробуешь на вкус, будет она. *** Поляна изобиловала цветастыми шкурами. Обджекты, наконец, были вместе и – удивительное дело! – обходились без драк. Обе вражеские команды восседали на нескольких квадратных метрах в относительной близости друг от друга, словно соблюдая негласный мирный договор. Донельзя очевидная причина странного перемирия нашла себя сама: их сплотил общий враг. А «Изгои» отлично попадали под определение «враг». Опал несмело шагнула вперед, наблюдая за хрупкой идиллией. Идиллией, в которой ей не было места. Глаза заискрились завистью. В высоких стенах, возведенных вокруг её души, по-прежнему билась мечта хотя бы на миг побывать вблизи других обджектов. Почувствовать себя нужной, ощутить заботу и тепло… Однако ей всегда удавалось вырывать эту опухоль из своего сердца прежде, чем она достигала головы. Нужда в чужом внимании… Какая отвратительная слабость. Сторонясь огласки, девчонка незаметно прокралась к озеру и, убедившись в удачном выполнении манёвра, тихо спустилась к воде. Она замерла и посмотрела на водную гладь: абсолютное спокойствие. Вот, ради чего был проделан столь долгий путь – миг бесценного умиротворения. Она так нуждалась в тишине внутри себя. Преступница встала у берега и посмотрела на свое отражение – так смотрят на худшего врага. От нее все еще явственно смердело страхом. Все литры ее крови насквозь пропахли адреналином. Так хотелось смыть с себя отпечатки встречи с Ё, стереть мысли о вездесущем монстре, вытравить любые упоминания чудовищ. Идея побега никак не могла отпустить ее голову. Эта безумная мысль ужасала своей безрассудностью. Умереть или бежать… Больше не было ее маленького счастливого мирка, вместо него – грязная, зараженная гангреной земля, где каждый ярд явственно пропах опасностью. Единственный шанс на спасение – побег. Закралась надежда: Опал станет сильнее, когда выберется из этого кошмара. Да. Сильнее и с выжженным в каждом уголке мозга клеймом: «больше никогда». Решено: она должна сбежать. Вот только как найти дорогу к чужому миру, совершенно незнакомому, а оттого враждебному и опасному? И какова вероятность, что там ее не будет ждать более серьезная угроза? Кто-то пострашнее и ужаснее И Краткого. Вдруг – шум. Опал вздрогнула – неизвестный звук послужил сигналом тревоги. Она прислушалась. Рядом – легкие всплески и глубокие, невнятные отзвуки воды, а позади – странный, глухой стук с правильными интервалами. Девчонка дернулась навстречу неизвестности. Она не видела, но знала: кто-то приближался. Вдали замаячил силуэт. Он перемещался рывками и двигался довольно-таки быстро. Фигура оказалась невысокой, а значит, точно не являлась иноземцем. Тогда кто это был? Внезапно раздался возглас: – Молю, кто-нибудь помогите ей! Силуэт обрел острые очертания и перед лидершей вмиг возник образ Кнайфа. Девчонку сразил ужас: в руках товарища безжизненно болталось тело обезображенной Лампчки. Её красная, аморфная фигура наводила на мысли о смертельно больном, истекающем кровью существе. – Прошу, кто-нибудь! – Взмаливался клинок, падая на колени и прижимая к себе тело подруги. На периферии уже сновалось сборище обджектов. Все они как один глазели на происходящее, будто охваченные массовым параличом. Первой приблизиться к взвывающему товарищу решилась Брялок. Ужас на ее лице лишний раз напомнил обо всей серьезности ситуации. – Боже мой… Что… Что случилось? – Бандитка впервые выглядела настолько напуганной. – Когда мне, наконец, удалось выбраться из колодца, я заметил её лежащей рядом на траве без чувств. – Нож начал скомканный рассказ. – Я не знаю, что с ней произошло… Она умирает? – Собственные догадки явно доставляли ему немыслимую боль. – Мы не знаем… Брялок была в растерянности. Ситуация застала всех врасплох, пробудив из недр их зачерствелой душонки настоящий животный страх. А клинок тем временем продолжал причитать: – Почему именно она? Чем она виновата? – Он едва сдерживал слезы. Опал почувствовала, как и у нее в груди поднимается жалостливая волна. Осознав это, она решительно махнула рукой, не позволив себе расчувствоваться. – Нужно спросить у Ёшки. – Опал сблизилась с пострадавшими. Волнение уступало место ватному безразличию. – Он должен знать ответ. – Пускай её равнодушие озлобит многих, ей уже плевать. – Вот сама и зови его раз такая умная. – Реакция последовала незамедлительно. Брялок зашипела и напружинила лапы – так кобра готовиться к смертельному броску. Как ни крути, а ненависть всегда будет у нее на первом месте. – Зачем меня звать? Голос вторгнулся в разговор столь внезапно, что на миг лидерша даже решила: ей почудилось. И только обернувшись, ей удалось различить фигуру сиреневого великана, склонившуюся над ними. Она оступилась и ощутила слабый мандраж. И все-таки как же обджекты были ничтожны в сравнении с ними… «Симболарами». – Ёшка помоги нам, пожалуйста! – Воззвал кто-то толпы сгрудившихся зевак. – Всегда к вашим услугам. – Иноземец приветливо улыбнулся, выражая учтивость. Опал нахмурилась, чувствуя горькую неприязнь. Как смел этот наглец улыбаться после того, как отправил Экки на верную смерть? – Просите о чем угодно. – Лампчка, она… С ней что-то не так. – Кнайф, сдерживая стенания, демонстративно поднял обезображенное тело подруги. Открывашка содрогнулась от ужаса: вблизи бедолага выглядела еще более чудовищно. Стеклянный корпус трещал под натиском разжижающегося нутра. Внутренности ее напоминали мерзкий коктейль из плоти и крови. На поверхности пузырилась красная кашица, заполняющая края стекол пенистой сеткой – настоящая паутина смертоносного паука. – В ней какая-то опухоль… Это опасно? – Клинок умоляюще взглянул на ассистента, страшась положительного ответа. – О моя кириллица… Ё охватила паника. Страх и растерянность выдавали его слабость и бессилие. Реакция иноземца говорила только об одном: произошло что-то воистину ужасное. – Ты же вылечишь ее? – Брялок не отпускала попыток вытащить из хоста оправдание возложенных на него надежд. – Я… Я не знаю, – У него словно не хватало духу сказать «не могу». Чужеземец взглянул на палочку у себя в руках, точно надеясь вытянуть оттуда ответы. – я не имею права лечить вас без ведома… Сомнения терзали ассистента физически, выражаясь в странном треморе рук, – наверняка взбудораженные паникой нервы в его голове дергались сейчас точно так же. Обджекты с недоверием переглянулись. Стадный инстинкт срабатывал у них синхронно, без колебаний – то единственное, в чем они еще могли быть дружны. Хост глубоко вдохнул, будто от волнения ему не хватало воздуха. Наконец, когда волна паники спала, он вновь заговорил: – К сожалению, я всего лишь ассистент и не могу принимать решения самостоятельно. – Он успокоился на вздохе. – Пожалуй, большее, что я пока могу сделать – позволить ей отдохнуть. – Голос иноземца стал тише и учтивей. Сейчас он скорее смахивал на загнанного в тупик диагноста, чем на всесильное существо. Он протянул руки к «пациентке»; реакция Кнайфа не заставила себя долго ждать, и он тотчас увел тело подруги в сторону, ограждаясь от чужака. – Она поправится? – Во взгляде ножа не было упрека или осуждения – только страх. Волнение за потерю его единственной подруги. Неужели он и вправду так дорожил ей? – Я не знаю. – Ассистент, кажется, и сам был на грани. Его вид наводил на мысли о сердобольном онкологе, так и не решившемся озвучить пациенту смертельный диагноз. – Но я обещаю, что постараюсь все уладить наилучшим образом. Нож с горечью взглянул на подругу. Опал показалось, что он сидел, погруженный в огромную, зловонную лужу, состоящую из боли, страха и вины. – Чего уставились?! – На эмоциях рявкнул клинок. Он оскалился и закрыл собою обезображенное тело подруги, пряча ее от взглядов зевак. – Поглазеть пришли?! – Издеваешься? Ты сам нас позвал, инвалид! – В толпе раздался бас Курасана. – От вас никакой помощи! – Клинок был на пределе. Его обрывистая речь больше напоминала собачий лай. – Проваливайте! – Да пошел ты, ублюдок! – Брялок взревела от ярости и вздыбила шерсть. – Только попробуй еще раз попросить нас о помощи! Уходим! Обе команды единогласно решились покинуть злополучное место, и вся свора тотчас отправилась вслед за пресловутыми лидерами. Опал ощутила ядовитый натиск в воздухе. Неясный дискомфорт, словно знак, ниспосланный свыше. Призыв к действию. Она замерла. Еще несколько секунд преступница стояла неподвижно, прислушиваясь к внезапной мысли: что-то в ее голове обретало форму и кристаллизировалось в нечто реальное. Оно было там и прежде, совсем близко, но до сих пор ей не удавалось его нащупать. Ёшка. Это и был ключ. Средство для освобождения из запечатанного аквариума. Возможность отправиться в страшную, неведанную даль. Единственная надежда на спасение. – Ёшка! – Выкрикнула она, охваченная безумной идеей.– Я… Хочу обсудить с тобой одну вещь. – Уверенность спала, уступив место страху. Какова будет реакция иноземца? Можно ли верить в искренность его мотивов? Подлинной ли была его доброта? А если за глупой беспечностью скрывается нечто кошмарное и ужасное… Настоящий Ящик Пандоры. – Конечно… У тебя тоже что-то произошло? – Поток мыслей прервал откликнувшийся ассистент. Девчонка опасливо качнулась назад и сфотографировала его взглядом: на лице – спокойствие, в жестах – аккуратность и бережность, а в голосе – учтивость. На первый взгляд нет никакого двойного дна, никаких секретов, но она знала: что-то было за его душой. – По поводу исключения, – Преступница решилась аккуратно прощупать почву. – неужели ты совсем ничего не можешь сделать? – Ты что несешь? – Лицо клинка исказила гримаса презрения. – Лампчка умирает! А у тебя только одно на уме – исключение! Подоспевший ассистент тотчас попытался сгладить углы: – Кнайф, не стоит горячиться. Я уверен Опал тоже волнуется за нее… – Не надо меня успокаивать! – Нож завопил; его эмоции взорвались, как пороховая бочка. – Тебе всегда было плевать на всех нас! И даже сейчас, когда моя подруга при смерти, у тебя хватает наглости лезть со своими жалкими, никчемными проблемами! Один чирк спичкой – и вот перед ними эффект разорвавшейся бомбы. – Ты идиот! Это не моя, а наша проблема! – Опал машинально закричала в ответ. Взрывная волна передала эстафету и детонировала с новой вспышкой ярости. – Исключить могут каждого из нас и тебя в том числе! – Да лучше сдохнуть к чертовой матери, чем видеть ее такой! – Гнев сокомандника полыхал синим пламенем. Спор обретал негативную окраску: в нем явственно ощущалось горькое отчаянье обоих сторон. Преступница осеклась. Она поняла: так Кнайфа не убедить в своей правоте. Нужно зайти с другой, больной стороны. – Раз так, тогда слушай сюда, –Лидерша сдавила руку соперника. Ее взгляд был полон отчаянной решимости. – да, твоя подруга умирает. И она умрет, если ты не дашь мне поговорить с Ё. А знаешь почему? Потому что он – наша единственная надежда на спасение. Он – путь к побегу. – Побегу? – Бунтарь отшатнулся назад: безумие идеи пошатнуло его решительность. Опал взяла быка за рога: – Именно. – Интонация грубела. – Там у нас будет время, чтобы вылечить ее. А здесь, могу тебя заверить, никто заниматься ее лечением не станет. И опуская руки сейчас, ты обрекаешь ее на верную смерть. Клинок побледнел. Теперь он сам смахивал на пациента, потрясенного смертельным диагнозом. – Стой-стой Опал, о чем таком ты говоришь? – Иноземец запаниковал. – Какой побег? – Ты поможешь нам сбежать отсюда. – Командирша перешла на приказной тон. – Говори, где Экки сейчас… И никаких имен! Я знаю, что иначе он услышит нас. – Погоди, но я не имею права! – Чужая настойчивость выбивала его из колеи. – Я должен сообщить обо всем верхушке, так будет правильней… – А ты что, еще не понял? – Голос задребезжал угрозой. – Мы с тобой оба – и ты, и я – действуем не по правилам. Вдруг ее обожгла внезапная мысль: Ё по-прежнему нес в себе образ всемогущего, чудовищного Божества, от чьего каприза зависела жизнь простых смертников. И эта мысль ужасала своей действительностью. Она знала о возможностях чужеземца. И единственное, что сейчас отделяло ее от жестокой расплаты за свои слова – терпение ассистента. Девчонка наклонила голову вбок, исследуя чужака и выявляя его слабости – точь-в-точь ищейка, рыщущая в поисках горячего следа. А слабость у соперника была только одна – доброта. Вот оно – уязвимое место. Отмахиваясь от страха, лидерша демонстративно вздернула подбородок. Сомнений не осталось:  она расколет его, как гнилой орешек, – только действовать надо стремительно. – Опал, послушай… – Нет, ты послушай! Экки сейчас где-то там с этим чудовищем! А ты стоишь здесь и признаешься в своем бессилии! Никчемный лжец! – Ее захлестывала неистовая ярость. – Если бы твоя доброта была подлинной, ты бы не позволял нам умирать! Ты знаешь обо всем, что творит этот монстр с нами! Знаешь и бездействуешь! – Она сразит соперника собственной волной ненависти. – И сколько до нас было таких? Скольких еще твое бездействие обрекло на страдания? – Противница перешла в наступление. – Лицемер! Как ты можешь твердить о собственной доброте, когда сам допускаешь такое? – Постой! – Ёшка выставил руки перед собой. Его вид напоминал психиатра, взволнованного поведением бунтующего пациента. Тремор рук выдавал его растерянность. Соперница обрела уверенность: ей удалость взять ситуацию под свой контроль. – Перестань повышать тон… Это неприемлемо! – Ах, неприемлемо? – Она подпустила в голос вызывающей иронии. – А убивать – это приемлемо? Или у вас это в порядке вещей? А, симболар? – Я же сказал: я бессилен! – Пусть Ё и продолжал «сохранять лицо», девчонка знала: она сумела поддеть чувствительный мускул его уязвимой души. – Прекрати! Я не могу перечить кодексу! На миг Опал замерла. Её осенила идея – и она тотчас мысленно обругала себя, что не догадалась об этом раньше. – А что на счет того симболара, что стал чужим среди своих? – Она зловеще прищурилась, чувствуя, что приближается к тому самому, сокрытому от чужих глаз, настоящему слабому месту чужака. – Почему у него хватило духу иметь иное мнение, а у тебя нет? Почему он мог пойти правил, а ты нет? На миг в глазах иноземца вспыхнули искры – отражение оборванных нитей его души. Он издал короткий вздох, тут же утонувший в горячечном вскрике: – Потому что я знаю, чем кончилась его история! – Это не был крик пресечения – это был вопль отчаянья. Горечь, рвущаяся из самых потрохов. Опал ужаснулась: она увидела в убитом горе ассистенте точную копию себя. – Пожалуйста, не говори об этом… Ты ничего не знаешь и не должна узнавать о нашей системе. – Он устало массировал глаза, точно захлестнувшие эмоции вытянули из него весь остаток сил. – Так будет лучше для всех. – Для всех, кроме нас. – Безразлично отрезала преступница, справляясь со сдавившей ее сердце досадой. С каждой секундой ей становилось все яснее: какое-то немыслимое горе таилось на сердце ассистента. – Ну и что же случилось с ним? С этим… Симболаром. Лидерша подняла глаза: ассистент не двинулся с места, но казалось, он теперь где-то очень далеко. – Кое-что очень страшное… Чужеземец вздыхал тяжело, с обрывками, будто вместо воздуха им втягивались ядовитые, ртутные пары. – Он сделал то, на что бы у меня никогда бы не хватило духу… Еще несколько минут протекло в тишине под неясный шепот ветра. Опал затаила дыхание; она поняла, что наступил тот самый момент, когда нужно заткнуться и ждать. Иноземец молчал. Он был не здесь: внутренняя география мозга завела его глубоко в лабиринты сознания. Преступница не могла различить мотивов его теперешних идей, однако понимала: за общими словами чужака таилось нечто серьезное и сокровенное. Ассистент взглянул на оппонентку. В его глазах она прочитала отчаянную решимость, коей от нее самой веяло всего несколько мгновений назад. Его вид наводил на мысли о террористе-смертнике, готовящем прощальную речь. – У меня есть план. – Фраза оказалась столь внезапной, что на миг девчонка даже решила: ей померещилось. – Вот как мы поступим: я переправлю вас в наш мир и первое время вы побудете в моем доме… Он подумал немного и добавил для верности: – Вы ведь знаете что такое дом? Девчонка ненадолго задумалась, переваривая сказанное. Она ощутила прилив адреналина. Ей было даже тяжело вообразить, насколько масштабно может обернуться ее попытка пойти против правил. Осознав всю реальность ситуации, она впопыхах вспомнила вопрос «спасителя» и закивала головой, желая погрузиться в дальнейший рассказ. Ё поспешно продолжил: – Замечательно. – Он увел взгляд вниз, делая паузу, словно давая себе время на скобление остатков сил для озвучивания следующих слов. – Долго в моем доме находиться будет небезопасно, поэтому я должен буду как можно быстрее переговорить со своим знакомым. Он должен понять меня… Должен понять… Во взгляде «спасителя» прочитались оттенки печали. Лидерша молчала: она жадно впитывала слова собеседника, осознавая, насколько тяжелыми для него могли быть одни только помыслы о чем-то «неправильном». – Если он согласится, то вы остановитесь у него на какое-то время. – Ёшка говорил, терзаемый сомнениями. Голос его явственно пропах страхом. – А затем, если я еще буду жив, мы… Лидерша вздрогнула и отшатнулась назад. В ее голову впилась внезапная мысль – так в мишень вонзается метательный клинок: – Постой, а Экки? Мы ведь не можем пойти без неё. «Спаситель» смолк. Слова о книжице, оставленной на произвол судьбы, оказались приняты им, как удары кулака. А преступница, охваченная волнением, продолжала: – Она сейчас где-то там с этим монстром! Неужели мы оставим ее? Бросим наедине с чудовищем… Ассистент молча принимал удары. Опал осеклась: она словно стреляла по машине скорой помощи. – Она сейчас с ним… Даже если я сейчас отправлюсь туда, то ничего не смогу сделать. – Горе-спасителю оставалось только развести руками. Его голос источал глубокую боль и сожаление. – Он завершит то, что начал и вернется сюда в скором времени. Нам нужно спешить… И к сожалению уже без Экки. – Я не уйду без нее! – Преступница физически ощутила, как ее сердце сдавливает страх. Страх потери той единственной, что составляет стержень ее существования. Ее единственная подруга… Открывашка лихорадочно озиралась по сторонам в поисках спасения. Она не оставит подругу. Только не снова! Вдруг девчонка задерживает взгляд на обезображенной фигуре Лампчки. Под стеклянным корпусом бурлила мерзкая, кровавая кашица, наводя на мысли о раковых метастазах. Опал быстро прикинула в уме: «пациентка» едва жива, и если использовать ее в качестве отвлекающего маневра потери окажутся минимальны. Вот оно – решение! – А что на счет Лампчки? – Лидерша с надеждой взглянула в глаза ассистента. – Отнеси ее и скажи, что с ней беда. Пусть он отвлечется на неё и оставит Экки… Пусть вернет её, пусть вернет, пожалуйста… От переживаний под ребрами разрасталась боль. Мысли о брошенной подруге приносили ей невыносимую муку. – Мы так не договаривались! – Взревел на периферии Кнайф. Озвученный план действий его явно не устраивал. – Пусть твоя книжица хоть сдохнет, Лампчку я не отдам! Опал сурово глянула на бунтаря, ощущая злость, охватывающую её всякий раз, когда что-то или кто-то касался Экки – это получалось неосознанно, рефлекторно, точно внутри нее томился спусковой механизм. – Завались! – Временами она сама пугалась приступов слепящей ярости, вырывающихся из глубин ее души подобно лаве из вулкана. – Лампчка, считай, уже мертва, а Экки еще можно спасти. Так что прикрой свой рот и не лезь, инвалид. Преступница вернула взгляд к хосту, ожидая ответа. Отвлекшись, она сразу не заметила летящего в ее сторону кулака. Бац! Девчонка отшатывается назад, пропуская тумак. – Это тебе бы следовало закрыть свой рот! – Над головой рокочет разгневанный бас клинка. – Мы с Лампчкой останемся здесь, а ты можешь сбегать хоть на все четыре стороны! Трусливая крыса… Бунтарь замахнулся. Девчонка среагировала и тотчас увернулась от удара. У виска просвистел кулак. Она злостно глянула на противника. Ярость в душе раскалилась добела.Он решил подраться? Пусть так – Опал затолкает ему его же слова в самую глотку… Клинок отвлекается на промах. Лидерша пользуется его минутным замешательством. Сейчас! Она действует незамедлительно: один удар кулака – и обидчик сбивается с ног. Слабый, ничтожный, жалкий червь. – Стойте-стойте! Сейчас совершенно не до драк! – Ё, не изменяя привычкам, спешил предотвращать любое насилие. – Прекратите, пожалуйста! Преступница игнорировала любые инородные шумы, концентрируясь только на одном – на противнике. Впечатав поверженного врага ногой к земле, она отчеканила ровно и четко: – Экки будет спасена, хочешь ты того или нет. *** Ёшка всегда был самым прилежным и ответственным из Высших: никогда не перечил старшим по званию, не относился ни к кому плохо в ответ, нигде не опаздывал, ни с кем не вступал в открытый конфликт. Нарушать даже малейшие правила для него было неприемлемо. Он как никто другой знает, как много для И Краткого значит его шоу, понимает, что стоит на кону в случае провала. И все равно в один миг Ё предал всех: и Краткого, и Высших, и собственные принципы. И что всему виной? Какие-то жалкие воспоминания о павшей Букве, настолько расплывчатые, что даже сейчас и не вспомнить причину давнего конфликта. Он давно забыт, церкви снесены, памятники разрушены – его больше не было ни на страницах писаний, ни в сердцах былых воздыхателей. Но единицы всегда помнили о нем и его взглядах. Он был первым и последним, кто разглядел в обджектах личности, сказал то, на что все страшились открыть глаза. И быть может, стоило прислушаться к старшему чину: все это глупости, бессмыслица и вздор, несущая смуту в массы. И Ёшка пытался соглашаться с этим, поддакивал, стараясь убедить себя в неправоте протестанта. Но разве он мог? – Ёшка? Ассистент осекся под испытующим взглядом ведущего. Ё тотчас вернулся в ужасную реальность – он с обезображенной Лампчкой на руках. А вокруг – темная, поглощенная мраком комната, где даже воздух явственно пропах болью и муками. Он насторожился, мысленно досчитал до десяти, стараясь уловить малейший шорох. Тьма казалась обитаемой, заполненной призрачными криками, терпкими запахами и шероховатостью старого камня. Та самая комната… Где-то здесь десятилетиями была заточена она – причина всех его мучений совести. – Ты что здесь забыл? – Краткий не терпел гостей в своем доме и тем более в той самой комнате. А испытывать его терпение было категорически опасно. – Я же просил не мешать мне! – Прости-прости! – Испуганный внезапно повысившимся тоном, Ё едва не выронил «пациентку» из рук. – Обджекту плохо… Я не знаю, что делать. Помоги, пожалуйста… Помощник запнулся: грубое лицо ведущего отражало несвойственное ему замешательство. – Это что еще такое? – Он рывком схватил участницу за руку и, будто она ничего и не весила, легко поднял над собой, рассматривая как редкого, диковинного зверя. Под стеклянным корпусом пузырился тягучий, вязкий кипяток, раскаляющий тело добела. Вид подопечной наводил на мысли о жертвах лихорадки, мучившихся в предсмертных агониях. В руках капризного Творца она походила на поломанную игрушку, над которой было не жалко поиздеваться. – Сейчас все решим. Тельце пациентки тотчас швыряется в стену. Бац! По комнате волной проходит звон разбитого стекла. Из обнажившихся ран выползают багряные массы, как спрут заглатывающие бетонированный пол дюйм за дюймом. Не теряя времени, инициатор кровопролития щелкает пальцами, оживляя жертву. Вспышка – и перед ним вновь возникает целехонькое тело участницы. Однако вот незадача: опухоль осталась на месте. Такого расклада событий Краткий предвидеть не мог, а потому дальнейшая реакция последовала незамедлительно: – Проклятье. – Он впервые выглядел столь озадаченным. Его явно не устраивала перспектива возни с «низшими существами». – Нужно сообщить верхушке. Стальная выдержка не позволяла ему сорваться. Вот уж точно кому всегда удавалось «сохранять лицо». Кажется, Краткий и вовсе был лишен каких-либо чувствительных рецепторов. Он считался жутковатым, вездесущим, даже ужасным. В Дюжине о нём всегда говорили с осторожностью. Его скверная репутация безжалостного, помешенного на чужой боли изувера глубоко осуждалась в высших кругах. Впрочем, как бы то ни было иронично, никто из Дюжины никогда не отказывался от просмотра его шоу. Быть может, в самом деле, крохотная частица безумия неизменно хранилась в каждом из них… – Я сообщу Азу о заминке. Ё вздрагивает и вновь возвращается в реальность. Краткий в свою очередь, не скрывая отвращения, поднимает тело пациентки. Передавая подопечную в руки помощника, он брезгливо отплевывается, выражая неприязнь: – Отнеси этот мусор обратно. И еще кое-что… Он отходит к дальнему углу комнаты, утопая во мраке. Еще пара мгновений – и к ногам ассистента швыряется обезображенное тело Экки. Ё с ужасом осознания глядел на заложницу, чувствуя, как в его груди пробуждается сентиментальная волна. – Эту дрянь тоже с собой забери. Ведущий тотчас исчезает. А вместе с ним и остатки страха, высыхающие, подобно испарине. Ё с болью продолжал глядеть на тело страдалицы. На него навалилась глубокая печаль, которую он всегда старался загнать внутрь, зная, что ему от нее никогда не отделаться. Вид мученицы был ужасен: лопнувшая кожа на руках обнажала иссохшие мускулы, а на теле рубцами горели открывшиеся раны. Она походила на оживший скелет, исполосованный узорами синяков и ссадин. Ей едва хватало сил, чтобы дышать. В коморке стоял густой и удушливый запах крови. Чудовищное место, ставшее тюрьмой для несчастной страдалицы… Та самая комната была столь же ужасна, как и сам дом, зараженный безумием хозяина. Гигантская печь, полыхающая во всех оттенках красного. Медные прожилки и алые волокна пронизывали потолки, как вулканические трещины. Здесь царила атмосфера хаоса и панического страха... Ассистент вглядывался в грязные, темно-багровые лужицы крови – точное отражение его разума, погрязшего в черных мыслях. Вина, подгрызавшая его изнутри, в конце концов, пустила метастазы. Смысла отрицать очевидное больше не было. – Ох, Экки… Мне так жаль. Я должен был спасти тебя раньше. Столько же ты натерпелась… Как я только мог бездействовать все эти годы. Я так перед тобой виноват… *** Непрерывный поток адреналина в крови терзал ее нервы, как расплавленный свинец. На время ожидания единственными верными спутниками ей служили только тревога и страх. Опал бы соврала, сказав, что переживает только за Экки. Если бы план, впопыхах придуманный ею, провалился, чудовище бы вернулось в их мир, а «Изгоев» ждало бы только одно – исключение. Смерть, от которой она так тщательно скрывалась, наконец, настигла бы её. Даже мысли об этом тотчас вгоняли ее мозг в истерику. Опал слишком много поставила на кон, чтобы вот так проиграть. Большая игра – большие ставки. Кнайф не говорил с ней. Больше не было громких возмущений, проклинающих речей и замахов кулаками. И лидерша, и подчиненный сошлись в едином молчании. Все, что им оставалось – ждать. Нет ничего хуже слепого неведения, пытающего мозг мучительными догадками. Так они и сидели, пойманные вдвоем в смертельную ловушку ожидания... Какими бы ужасающими ни казались ей помыслы о собственном провале, только один вопрос неустанно тревожил ее разум, возвращаясь снова и снова: правильно ли она поступает? Время казалось ей невыносимым. Раздумья о верности ее действий докучали преступницу, молящую высшие силы о малейшем знаке. Нечто, что дало бы ей право уверовать в праведность собственных поступков. В глубине души Опал надеялась на свою интуицию – она должна была подать ей какой-нибудь тайный знак в тот момент, когда спасатель окажется перед ней. Вдруг – силуэт. Открывашка вздрагивает и оглядывается, пытаясь углядеть визитера: Ёшка! От вспыхнувшей надежды на сердце сразу потеплело. Но вернулся ли он с Экки? Девчонка приглядывается, замечая фигуру подруги в руках иноземца. Лидерша вмиг срывается с места, подбегая спасителю. – Как она? Опал вздрагивает: тело книжицы выглядело гораздо хуже, чем она могла бы себе вообразить. Страх сдавил её грудь смертельным хватом. Что если с подругой случилось нечто непоправимое? Мысль об этом кристаллизировалась в ужасающие образы и абстракции, кричащие только об одном – о смерти. – Думаю, она поправится. – Верить спасителю девчонке не хотелось, но приходилось. Опал вынуждена была усыплять собственный разум мыслью о безопасности подруги, дабы не погрязнуть в зловонной трясине из боли, вины и страха. Ассистент осторожно кладет книжонку на землю. Едва дыша, она с трудом приоткрывает глаза – забытьё понемногу отпускало её, позволяя прийти в себя. Опал оживилась. Из глубин сознания всплыла отрезвляющая мысль: Экки жива! – Экки… Лидерша бросается на колени и тотчас прижимает подругу к себе, заключая в объятья. Она физически могла ощущать её страдания. Всё тело подручной мучилось от ран. Как бы Опал хотелось забрать всю ее боль… – Я так переживала за тебя. – Она утыкается в чужое плечо, сдерживая стенания. Голос её затихает, превращаясь в поток беззвучных извинений. Вина, мучившая её, сдетонировала с новым взрывом боли… Вдруг – прикосновение. Подруга ответила на объятья. Изъеденные рубцами руки осторожно касаются рукояти… – Я выжила… Мученица словно сама не верила в собственные слова. Ещё пара мгновений протекает в сочувствующем молчании. Тишина казалась громкой, заполненной горестной скорбью. Опал скрепя сердце отстраняется и с сожалением заглядывает в глаза подруги. – Я никогда бы не оставила тебя. – Она встает с колен и помогает подручной подняться, подставляя плечо для опоры. Книжица с трудом держалась на ногах. – Я вытащу нас из этого кошмара, Экки. Все будет хорошо. – О чем ты говоришь? – Страдалица моргнула. Слова едва различались в её тягучем, залитом болью голосе. – Ёшка поможет нам сбежать. – Сама не зная почему, она улыбнулась. – Это все конечно замечательно, но что с Лампчкой? – Бас Кнайфа силой врывается в разговор. – Она всё-таки умерла? Её забрал этот монстр? – Нет-нет, с ней все в порядке! – Заверяет ассистент, пытаясь успокоить взволнованного бунтаря. – Я как раз сейчас вернусь за ней… Вы пока соберите обджектов. Расскажите им все. Спасатель исчезает, оставляя троих «беженцев» в раздумьях. Они невольно переглядываются, словно их в одночасье сразил коллективный разум. – Поодиночке нет смысла идти. Придется всем вместе. – Опал косится на силуэты обджектов в далеке. Переварить ненависть на них ей так и не удалось. Уж слишком свербели раны на теле и душе. – Пойдемте. Нож, нагнетая, возразил: – Они нас даже слушать не станут! – Попытаться стоит. – Экки не сочла нужным советоваться и, прихрамывая, отправилась в путь. Удивительно: даже после всего того, что остальные обджекты наговорили ей, она без сомнений шла к ним навстречу. Преступница поспела за подручной, помогая ей не упасть, а спустя время, к ним нехотя присоединился и клинок. Тишина служила единственным связующим звеном на протяжении всего их недолгого пути. Погруженные в глубины собственного разума, «Изгои» молчаливо направлялись навстречу своей судьбе. И вот, они сблизились с главенствующими командами. Первой на их приход отреагировала Брялок, вздымая шерсть и принимая вид разъяренного дикобраза: — Ну и что вы опять явились, отбросы? — Рявкая, твердила она. Все же злость никогда не покидала ее заполненное ненавистью сердце. — Опять истерики устраивать? Гордо стерпев все рычания, лидерша, предвидя дальнейшую ругань, отчеканила: — Если вы хотите жить, то вам следует выслушать нас. — На удивление ей удавалось сохранять трезвость рассудка, не ослепленного нахлынувшей яростью. — А завалить свой рот вы не хотите? — Курасан, не изменяя привычкам, отличался особенной грубостью. — Ещё наглости хватает приходить сюда. В Опал мгновенно детонировала новая вспышка гнева, которую она была уже не в силах удержать в душе: — Значит так! — Не стоит. — Посторонний голос вмиг сумел утихомирить ее яркий всплеск эмоций. Иноземец очутился перед ними на сей раз уже с Лампчкой на руках. Кнайф, встревоженный возвращением умирающей подруги, тотчас подбежал к спасателю. — Дальше, думаю, стоит продолжить мне. Он аккуратно передал тело пациентки подошедшему бунтарю и прошел вперед, собираясь с силами для оглашения решающей речи: — Прошу, выслушайте меня, у нас очень мало времени. Я должен объявить очень важное решение. Голос, пропитанный страхом, выдавал его внутреннюю тревогу и волнение. В попытке скрыть все сомнения, он говорил громко и четко: – Шоу не должно продолжаться. Это всё обман. Все, что вас окружает – показная арена. Все, кто был исключен, больше никогда не вернутся. Здесь нет выигравших и проигравших – всех ждет один трагичный, несчастливый конец. Чем дольше длилась речь, тем тяжелее ему оказывалось «сохранять лицо». – До вас было много таких же обманутых. Мне очень жаль, что я не вмешался вовремя. Их страдания не были услышаны. И я приношу свои искренние извинения всем, кто не дождался моей помощи. Преступница не слушала его. Кажется, она совершенно забылась в лабиринтах своего сознания, содрогающихся в мыслях о скором отбытии. Ещё миг – и Опал окажется в потустороннем мире. Попасть в Ад совсем не трудно.