Сорочка

Грёбанная Куба. Алик уже успел пожалеть тысячу раз, что согласился на отпуск. Две тысячи раз — на то, что согласился на отпуск в этом филиале ада на земле. Куба пахнет сумасшествием. Все здесь — сумасшедшие. И он в том числе. У Алика рябит в глазах, и он уже не знает, что с ним, где он и с кем он: всё в дыму, всё есть дым. Мужчины курят толстые сигары, женщины используют для этого мундштуки и тонкие дамские сигаретки. Все пьют ром и целуются, слипаясь табачными ртами, и Алик решает не отставать. Впервые, наверное. Не может остановить, но может поучаствовать. Выбирает её — крохотную, похожую на райскую птичку, не дарящую улыбки. Он выбирает её и не отстаёт. Это слаще тростникового сахара. Это слаще, чем всё, что у него когда-либо было. (Дело в Кубе? Дело в женщине?) У женщины-румбы карнавальное платье, танцевальные туфли, загорелые бархатные плечи, сладкий марципановый рот и горячие, полыхающие глаза. И нет улыбки. Ни на губах, ни в глазах. Она тёмная, непроницаемая и непробиваемая. Женщина-румба ведёт его танцевать, и Алик послушно идёт. Он не может отказывать т а к и м глазам. (Уверяет себя, что всё, что было на Кубе — останется на Кубе. Кроме неё.)