Квартиранты

Впервые мы переехали, когда мне было восемь. Разменяли трешку на трешку, в том же городе, в похожей панельке. Хотя панельки похожи по всей стране, будто отпечатаны на 3D принтере задолго до его изобретения. Я не помню обстановку в первой квартире. Я даже не уверена, что моя комната, когда она еще не была только моей, а общей с бабушкой, отложилась в моей памяти из первой, а не из второй квартиры. Тут мне подсказывает не память, а логика. Ведь в первой квартире никто не спал в зале, хотя тогда я не знала почему. Переезд я тоже помню смутно, хотя для восьмилетней меня это было настоящее приключение. Помню, как в первый день убежала собака, как я боялась, что она не вернется — не найдет дорогу в новый дом. Вернулась. Она часто убегала, а потом возвращалась, пока однажды не сгинула под колесами автомобиля. Мне не сразу сказали, я еще ждала, когда стоящая у плиты мама (а может, и папа) не сказала, что ее задавили. Я помню, что ела жареную картошку, помню, как та комом встала в горле, как подкатили слезы. Это была первая смерть, которую мне пришлось осознать. Весь вечер мы с папой рисовали портрет на несуществующую собачью могилу. Потом портрет висел в моей комнате у выключателя. Потом переклеили обои, и портрет куда-то пропал. Второй переезд застал меня в тринадцать. Был 1999 год, маму перевели в поселок по работе. Всего на три года — доработать стаж. Сто двадцать километров от города, жилье предоставят. Я не хотела уезжать, но меня никто не спрашивал. Стояла ранняя весна — первые числа апреля. Промозгло, сыро и все еще холодно. Тогда мы все последовали за мамой, хотя могли бы остаться. Вернее, я думала, что могли бы, ведь тогда не знала настоящей причины переезда. Дом был странный — похожий на инвалида-ампутанта. Его словно разрезали пополам, не обращая внимания на планировку и расположение окон. Дом всегда стоял полутемный. Из-за бестолковых площадей, недостатка ламп, качества проводки. Одна из комнат выходила окном в другую, а выключатель располагался за дверью — и кто бы мог подумать, что этот воплощенный кошмар клаустрофоба станет моей спальней! Именно там я начала что-то замечать. Вернее, что-то понимать. Почему никто не спал в первой квартире в зале, а не только я, которая, будучи трусливым ребенком, боялась собственных снов, темноты и подкроватных монстров? Почему мы уехали из квартиры, полученной после моего рождения, в другую, практически такую же? Почему мы переехали снова спустя пять лет? Сначала начались проблемы с проводкой. Дом не вспыхнул, словно спичка, — напротив, кто-то словно высасывал энергию из лампочек, пил ее неровными глотками, делая нутро дома-ампутанта еще более серым и мрачным. По мере того, как слабели лампочки, не поддаваясь тщетным попыткам папы исправить старую проводку, комнаты наполняли странные шорохи. «Мыши», — говорил папа. Всклокоченная персидская кошка таращилась из-за угла своими медными глазами. Глаза в неровном свете отдавали перламутровой зеленью. Потом начались сны. Я думала, что в свои тринадцать переросла ночных чудовищ, но под настойчивое шуршание в стенах мне снилось, как что-то тянет руки к моему неподвижно лежащему телу; снилось, что из темной комнаты нет выхода, а в окно, выходящее в нутро дома-ампутанта, кто-то пристально смотрит, сложив костлявые руки лодочкой, и, упершись лбом в стекло, дышит, оставляя облачка конденсата. Оцепеневшее тело предавало меня, отказывалось слушаться. Я лежала неподвижно, не в силах даже нырнуть с головой под одеяло или включить взятый с собой фонарик. Мне снились сны, в которых я не сплю, в которых нет фонарика, а выключатель не в другой комнате, а в другом мире. Я жаловалась на навязанные шорохами кошмары, на страх пройти до туалета мимо межкомнатного окна. Мама говорила: не выдумывай. Папа говорил: мыши. Кошка таращилась в угол, но никого не ловила. А однажды, когда мы с папой приехали утром после ночевки в городе, у маминой кровати лежал топор. Я слышала, как она сказала папе, что ночью было страшно одной и снова шуршало, а с топором спокойнее. Я подумала, что его, как и фонарик, не утащить с собой в мир снов, но промолчала. Первые котята родились у кошки мертвыми. В тот день мы вернулись из города и обнаружили рассерженную кошку, забившуюся под поливальную бочку собаку и окоченевшие комочки в гнезде из тряпок. Котята лежали, плотно сжав полупрозрачные веки, словно провалились в сон настолько глубоко, что уже ни за что не выбраться. В доме-ампутанте мы продержались полтора года. И пока тускнели лампочки, нарастало ощущение чужого присутствия, словно в этот дом вместе с нами переехало что-то незваное, словно оно нашло дорогу, как когда-то моя собака: по запаху или по оставленным следам. Сны расцветали подробностями, пробуждения растягивались во времени, размазывая границы с явью. И в этих смазанных границах проявлялись чуждые существа — странные квартиранты: не то чудовища, не то призраки, не то просто отголоски снов и слишком богатого воображения. К концу второго лета, когда мне уже было четырнадцать, мы вернулись, захватив персидскую кошку, ставшую злой на весь мир и принимавшую только папу. Кошка словно защищалась от неведомой угрозы, постоянно находившейся рядом. Она не успокоилась после нашего возвращения, хотя стуки и шорохи прекратились. Я уже начала верить, что причиной тревожных снов и видений на грани яви действительно был странный дом и поселившиеся в стенах мыши. Оказалось, наше возвращение запутало следы чуть сильнее, нежели обычный переезд. Я замечала за мамой, что она прислушивается к посторонним звукам, вздрагивает от соседских шагов, от дверных хлопков и гула сквозняка. Она словно ждала чего-то. Папа не обращал внимания. Говорил: все нормально. Иногда пил. Мы жили дальше. Бабушка старела, забывала бытовые мелочи. Часто не выключала газ. Горели пластиковые ручки кастрюль и сковородок, плавились вилки, зачем-то оставленные на плите вместе с разогреваемым обедом. Горелый пластик отчетливо и едко пах. Пару раз загоралось кухонное полотенце, но каждый раз обходилось, и мелкие бытовые катастрофы так и не оборачивались полноценным пожаром. Время шло, я училась в новом классе — четвертом по счету. В школе я особенно не прижилась — не прикипела к коллективу. Начала писать рассказы. Ссорилась с бабушкой из-за ее забывчивости. Не понимала, что она не виновата, что не может контролировать рассыпавшуюся на осколки память. Со временем ей становилось хуже. Она забывала меня, звала маминым именем. Иногда сидела неподвижно и, словно персидская кошка, пристально смотрела в угол. Не знаю, кого или что она там видела. Возможно, просто медленно сходила с ума. Дверь в закрытую комнату выла на сквозняке, как ошалелый призрак. Стена моей комнаты стала зарастать черной плесенью. Она выползала из-под обоев, расползалась из угла, отвоевывая пространство. Потом вернулись сны на грани яви. Я просыпалась и видела на стуле сутулую и тощую фигуру. Пугающе отчетливая, она сидела за моим столом. Сидела при свете утра, не спеша убраться в тень. Я долго всматривалась в ее узловатые суставы. Почему-то не боялась. Хотела даже встать и подойти поближе, но, как и в доме-ампутанте, не могла пошевелиться. Потом я словно просыпалась во второй раз, и узловатая фигура превращалась в оставленную на спинке груду одежды. Спать с открытой дверью становилось страшно. Казалось, кто-то бродит по длинному темному коридору трешки, заглядывает в комнаты сквозь витражные стекла, превращая их в странные силуэты и причудливые тени. Под вой сквозняка они казались особенно жуткими. Я просила маму ночевать в моей комнате. Она соглашалась. Папа молчал, не возражал, не выказывал непонимания. Однажды бабушка рассказала мне странную историю. Возможно, она забыла, что ее нельзя рассказывать, возможно, придумала ее зачем-то. К тому времени она почти не отличала сны от яви, а настоящее от прошлого. Ее реальность рассыпалась, словно высохшая песчаная фигура, но она еще пыталась собрать ее из кусочков. Защитная реакция разрушенной психики, ее последний рывок. Бабушка сказала, что в старой квартире кто-то был. Она его видела, когда спала в зале. Какой-то человек, чужой и черный, сотканный из теней. Он ничего не делал, просто сидел в углу, в кресле под торшером. Потом там делали ремонт и якобы нашли странную баночку с тряпьем. Баночку выкинули, а человек не исчез. Поэтому в зале никто больше не спал. Теперь она видит его здесь. Я рассказала маме. Она сказала: не выдумывай. Потом накричала на бабушку, словно она сожгла очередную кастрюлю. Папа сказал: не обращай внимания, бабушке просто приснилось. Потом бабушка сломала ногу. Мы не сразу поняли, что случилось. Я заметила, что она сидит на диване долго и неподвижно, сложив на коленях руки, словно ожидая чего-то. Сидела весь день, и я спросила, что она делает. Она сказала, что упала. Так буднично, словно не произошло ничего непоправимого. Тогда я не обратила внимания, что бабушка сидит на том же месте, где в старой трешке стоял торшер. Я не понимала, что происходит. Я злилась, не так, как мама из-за кастрюль, а тихо внутри себя, задаваясь вопросом: ну что опять. С дивана бабушка так и не встала. При попытке ее поднять она вскрикивала. Пришлось вызвать скорую. Ее увезли. Потом я узнала, что она сломала шейку бедра. Мама сказала, так бывает. У старых людей хрупкие кости. Бабушка не вернулась домой — умерла в больнице от пневмонии, довольно быстро. Ей было восемьдесят пять. Я до сих пор не понимаю одного: как после падения она оказалась на диване в своей невозмутимой выжидательной позе? Как смогла встать после падения и добраться? В итоге я закончила школу и переехала в другой дом. Родители остались. Прошло несколько лет, может шесть, может восемь. У них сменились соседи. Мама сказала, что они шумят по ночам — шумят невыносимо, так что невозможно спать. Я советовала вызвать полицию. Мама не вызывала. Терпела, потом родители переехали. В тот же город, в похожую квартиру. Из-за соседей. А потом еще раз и еще. Я вышла замуж. В моем новом доме я больше не видела теней. Не выл сквозняк, не разрасталась на стенах плесень. Меня поглотила рутина повседневности. Я просто жила, как живут многие. Дом-работа, работа-дом. Сейчас мне тридцать семь, мои родители немолоды. Так получилось, что я оказалась единственным и очень поздним ребенком. Мама жалуется на соседей и снова хочет переехать. Иногда приходит ко мне ночевать. Папа говорит: все нормально. Он больше не пьет. Я не знаю, чему верить. Не знаю, было ли что-то в тех домах и преследует ли оно моих родителей до сих пор. Я не знаю, чего боюсь больше — что мама сходит с ума, как и бабушка, или что она права. Ведь если неведомые квартиранты преследуют ее до сих пор, что станет с ними после ее смерти? Быть может, они так и не успокоятся и последуют уже за мной?