О чём молчат наши души

20 лет спустя.

Аямэ, содрогаясь в беззвучных и коротких вдохах, бесстрашно смотрела в глаза неизбежной смерти. Мичикацу не пощадит её. С чего бы ему? Но она, как впрочем и всегда, не жалела. Хотя… Кое над чем женщина всё ж не переставала сокрушаться. И всё-таки… Если бы ты только знал, как сильно я любила тебя, такого далёкого, неприступного, как бесконечно сильно хотела утешить, спасти от одиночества… Если бы ты только знал. Нынешняя госпожа Токито опустошённо сомкнула веки. То ничего бы не изменилось. Её Мичикацу ко всему прочему обладал недюжей упрямостью. Если уж намечал себе цель, то непременно её добивался. Аямэ помнила эту властность голоса, отсутствие малейшего сомнения в том, что к намеченному сроку он не вернётся и огромное желание добиться безупречного результата. Любой ценой. Если бы кто-то спросил её сегодня, в какой же момент они так отдалились друг от друга, когда конкретно всё пошло не так, испортилось окончательно и ушло безвозвратно вместе с жизнями сотен обитателей огромного фамильного поместья, где ныне властвовал лишь воющий ветер, то, пожалуй, двадцать лет спустя она смогла бы ответить. Тёмно-бордовые рванные полосы, причудливый узор, мало похожий на шрам, куда сильнее — на последствие чего-то страшного, непонятного, мистического, возникшие однажды осенью на лице юного воина, чьё появление, теперь она была уверена, предзнаменовало февральскую резню, тогда лишь изрядно всех напугав, больше остальных повлияло именно на него самого. Эта «метка», являвшаяся то ли боевым ранением, то ли частью какого-то обряда, стала первым гвоздём в крышку гроба семейства Цугикуни. Или первым. Кто знает, но уж точно не она. На момент их замужества родители Мичикацу давно были мертвы и спросить оказалось не у кого. Так и жили они, с каждым днём теряя друг друга, частички любви и понимания, гармонии и уюта, пока несколько месяцев спустя мир Аямэ ни рухнул, утратив всякую опору. Что сейчас уж говорить о былом? Прошло двадцать лет. Я больше не та Аямэ, которую ты знал. Которая знала тебя. А ты… больше не мой супруг. Фамилия моя другая, и сын твой, славный юноша, совсем на тебя не похожий, Кетсуо, продолжит род Токито, а древо Цугикуни будет забыто и затеряно в веках. Дрожь почти удалось унять. Чего же ты ждёшь, чудовище? — Если в вас сохранилась хоть капля былого отношения ко мне, убейте меня быстро. Её кроваво-красное кимоно, словно кривая насмешка судьбы, оказалось надетым именно сегодня. Полную луну тяжёлым одеялом сокрыли низкие густые тучи. Собирался дождь. Другого от ноябрьской погоды и не ждёшь. Аямэ вздрогнула, когда он шевельнулся. Сделал первый шаг в её сторону, глухой и неторопливый. Если б не горящие во тьме глаза, он был бы совершенно незаметен на фоне посеревшего леса, не слышен в шорохе пожухшей листвы, не страшен внешне благородным и дорогим одеянием. Даже лицо казалось человеческим, если б не адское пламя шести горящих глаз. Демон приближался. Резкий порыв холодного ветра растрепал пуховую накидку, не тронув спасительную амигасу, укрывшую бездонную печаль её очей от пронзительного взгляда напротив. — Не заблуждайся. Всего от двух слов её тело бросило в жар. Как же сильно… Аямэ скучала! На глаза навернулись слёзы. Слышать вновь его голос… пусть равнодушный, пусть чужой!.. Тоска по супругу мгновенно сковала бешено колотящееся сердце. Женщина не смогла сдержать пары скатившихся по лицу капель, отрезвивших холодом подкравшейся зимы. Но была ли то тоска? В памяти, безжалостно, но своевременно, молниеносным ударом вспыхнули крики убитых слуг, друзей и товарищей, близких и дорогих подруг. Собственный звериный вой на руках у матери и месяцы опустошения, тишины, апатии, бессонницы, пожирающей разум вины после. Нет. Она ничего не забыла. Монстр перед ней убил Мичикацу той февральской ночью. Аямэ наконец дёрнулась, отмерев. На сомнения нет времени, его никогда не было. Жалкий метр между ними, между жизнь и смертью, между прошлым и будущим. Выхватила из рукава кинжал. Направив заточенной частью острого лезвия наружу, за долю секунды нацелилась бить по когда-то родным глазам. Ближе. Аямэ чувствует его тяжёлое дыхание. Ближе. Миг, удар с низу в верх, металл, блеснув под светом вышедшей луны, рассекает скулу, так и не достигнув цели. Её ладонь обагряет вязкая чёрная кровь, а мгновением после перехватывает когтистая рука, без колебания ломая кости. Женский крик подобно выстрелу гремит в безмолвии безлюдной лесной тропы. Ведомое инстинктами тело вырывается, дрожит и стонет, дыша через зубы. Демон, не сместившись ничуть, медленно и безжалостно сжимая хрупкое запястье, так, словно сейчас лишит рук совсем, отрывает её от земли. Повреждённые сухожилия и связки вопят о боли, но Аямэ не опускает взгляд, смотрит с вызовом. Прекрасно зная, что не смогла причинить и толики тех мучений, что испытала и испытывает сама. Монстр лёгким прищуром изучает её оскалившееся и перекошенное выражение. Казавшимся глубоким порез исчезает без следа. — Ты смешна и ничтожна в своём порыве. — Я не заблуждаюсь, — говорить, сдерживая рвущийся наружу крик, кусая от боли язык, и сбивчиво дыша, — это вовсе непросто, — думая о значительности своих действий… Нет. Просто поступить иначе она не могла. Теперь он смотрит на неё с понимаем, с осознанием… и абсолютным безразличием на разгладившемся лице. Секунда, и резкий толчок отбрасывает Аямэ, подобно ненужной старой тряпичной кукле, в сторону, в широкий ствол накренившегося клёна, а после в мокрую и прелую опавшую листву. Женщина вскрикивает. Она отчаянно не хочет открывать глаз, зная, что не переживёт эту ночь. Мутнеющий от головокружения взгляд находит полы чёрных хакама. Льющийся свет вышедшего из-за туч светила озаряет всё вокруг. Слёзы беззвучно текут по замёрзшим щекам вопреки бурлящей внутри крови. На землю лёгкими хлопьями опускается первый снег. Демон делает шаг в её сторону. Аямэ не видит его лица. А после… Ничего не происходит. Она не сразу понимает, что теперь смотрит в спину того, кто, развернувшись, неторопливо направляется прочь. Дыхание замирает. Распахнутые в неверии глаза только и могут что наблюдать. Нет. Собственные мысли эхом стучат в висках. Пожалуйста, нет! Только раз, Ками-сама, один единственный раз, первый и последний она позволит себе дать слабину, просить, умолять, не претворяться сильной, сделает то, что так давно должна была. Только раз. Не уходи! Мичикацу! не бросай меня! пожалуйста Мичикацу! прошу не уходи! Бьющие ключом чувства неудержимым потоком льются с ресниц, пока разум самозабвенно твердит о радости спасения. Но сердце рвётся на части, как и двадцать лет назад, и его молящий голос прорывается сквозь призму рациональности и благоразумия. — Ми-чи-ка-цу… Он не реагирует, продолжая идти, возвращаясь, очевидно, к намеченному до столкновения с нею пути. Нет нет нет! Это не может быть конец! Это не конец! Не конец! Не конец! Глубокий вдох, сквозь боль поломанных рёбер, полный отчаяния, и крик, вновь прогремевший в мёртвой тишине. — Мичикацу! — Ошибаешься. Меня, — в ранее равнодушном звучании далёкого голоса слышны лишь ярость и последнее предупреждение, — зовут Кокушибо. Неужели это конец? Демон, которому не нужна ни её жизнь, ни её смерть, для ускользающего и ослабленного сознания исчезает в разошедшемся снежном вихре, точно так же, как появился — бесшумно, молниеносно, непредсказуемо. Без следа. Кокушибо, шепчет, стремительно теряя контроль над непослушным телом и погружаясь во тьму, вот оно как… Я запомню.

4 года спустя

Голубая паучья лилия покачивалась на ветру, что лёгкими, чуть заметными дуновениями касался её лепестков. Цветок, казалось, не испытывал никакого недовольства по этому поводу, смело подставляя свои бутоны ласковому летному ветру, дарующему путникам в тени растущего рядом дерева живительную прохладу. Но не они любовались завораживающими переливами синевы, что ярче лазурного небосвода. За этим отчуждённо наблюдала сидевшая на коленях женщина, придерживая лежащую рядом трость. Взгляд её голубых глаз уходил куда-то вдаль, смоляные волосы, собранные в высокую причёску, отчаянно спасал от неизбежности быть растрёпанными выцвевший и потемневший гребень, когда-то украшенный расписными ирисами, а лавандовое кимоно защищало колени от возможных ран, жертвуя собственной сохранностью. Такой Аямэ Токито нашёл Ёриичи. И не был ни капли удивлён увиденному. Годовщину смерти Уты они вот уже несколько лет провожали вместе. Она обернулась, услышав стук обуви, потому что её обладатель хотел быть услышанным, и на секунду замерла. И к этому Ёриичи привык, ведь женщина каждый раз принимала его за Мичикацу. Пусть и сам он сходств совершенно не видел. — Господин Цугикуни. — лёгким поклон головы сопутствовал опустившемуся взгляду. Один Ками знает, сколько раз он просил её не называть фамилии, которой не обладал, но та оставалась непреклонна, считая, что хотя бы подобным образом им стоит чтить память павшего рода. Даже если ей самой эта память причиняла немало боли. Нам обоим. — Госпожа Токито. Дежурное приветствие не отражало их истинных чувств, но этого и не требовалось. Каждый из этих людей пришёл сюда за тишиной. Разве что Аямэ, он предполагал, могла искать встречи с призраками прошлого. — Сузуки со дня на день родит, и в доме станет очень шумно. Дети хотели увидеться с тобой раньше, чем появится их сестрёнка или братик. — Женщина, наконец, опираясь на трость, не без его помощи, подымается, чтобы улыбнуться вновь, более приветливо. Ёриичи, наверное, никогда не поймёт, что дети находят в нём, внешне равнодушном и редко выражающем какие-либо эмоции. Быть может, их привлекает яркий цвет волос да и только. — Сожалею, но это невозможно. Моему отряду предстоит новая длительная миссия на окраинах Японии. — говорит, не отрывая глаз от небольшого холма, заросшего голубыми лилиями почти полностью. Она коротко вздыхает. — Как всегда категоричен. Хочешь, чтобы я озвучила мысль о твоём прощании? Охотник чуть заметно хмурится, размышляя, то ли он собирался сказать. Прощание? Это всегда было оно. Покуда я иду по выбранному пути, смерть будет идти рядом. Но приближающееся со дня на день 50-летие явно доказывало обратное. Каждый год после смерти Уты Ёриичи жил во благо других. Столько, сколько бы потребовалось. — Хорошо. — Аямэ выдохнула, в последний раз обернувшись на поросшую цветами могилу, — кто знает, состоится ли наша следующая встреча, но двери моего дома для тебя всегда открыты. Кэтсуо многому научился, тренируясь с тобой. Он не примкнёт к охотникам, однако в случае опасности сможет защитить свою семью благодаря тебе. Я обещаю, поместье Токито не забудет. Смотря в поблекшие от времени глаза находившегося на пороге старости человека, он подумал, что это и правда может быть их последняя встреча, — жизнь в госпоже Токито стремительно угасала, полученные 4 года назад травмы позвоночника всё чаще давали о себе знать. Ёриичи вдруг бессильно сжал кулаки. Внешне она по-прежнему цвела, проявившиеся с возрастом морщины не портили образа знатной и уверенной в себе женщины, какой и должна быть основательница первой школы Кэндо, практикующая собственные техники вплоть до полученных травм. Но если бы только он нашёл её в том лесу раньше, если бы только 20 лет назад уделил должное внимание семье брата, когда тот отказался от звания самурая и присоединился к Корпусу охотников на демонов, если бы не опоздал, успев остановить Мичикацу… То ещё бы одна семья — когда-то его заветное и почти ставшее реальностью единственное желание — была спасена. Семья, от которой брат отказался. Ёриичи не успел, когда так нужен был Уте, когда она с их ребёнком умирала, истекая кровью, и будет нести бремя своей роковой ошибки до самого конца. Он не хотел быть охотником, но стал им. И Мичикацу, променявшего тихую семейную жизнь на силу, Ёриичи не в силах понять. Лишь самодельная дудочка — память о далёком прошлом — не даёт усомниться, что хорошее в его брате было всего лишь сном. — До встречи, господин Цугикуни, — Аямэ вновь кивает, открыто смеясь с его замешательства поиском причин её внезапной радости, — такого выражения лица мне ещё не доводилось у вас замечать. Она знает, что он не переспросит. — До встречи, Ёриичи. Береги себя. — короткая пауза и прерывистый выдох. — Если… ты повстречаешь его… А впрочем неважно. Секундная задержка с его стороны, и слова срываются также легко, как приветствие. — Прощай, Аямэ. Она следила за удаляющейся спиной охотника на демонов, преступника и палача, жертвы и убийцы, не осудившего ни её, выбравшую сына и отказавшуюся от мести и искупления собственного греха, ни Кэтсуо за отказ присоединиться к отрядам охотников, прекрасно понимая, чем они оба рискуют. Благополучие Сузуки и её детей важнее. Для них всех. Аямэ подняла глаза выше, к необъятному горизонту безоблачного летнего неба, смахнув со лба пот. Она будет наслаждаться каждым днём, помня о покоящихся в сырых могилах близких и незнакомых, но заслуживающих видеть это солнце, людях. Аямэ обещала родителям, обещала сыну. — Госпожа, пойдёмте. — подошедшая справа служанка, которую иногда принимали за саму Аямэ, так они были похожи, спасалась от жары, обмахиваясь белоснежным бумажным веером. — Ты права, Мико, пойдём. Кокушибо, ты оставил мне жизнь за ненадобностью. Коль мы встретимся с тобой на том свете, будь уверен, я найду в себе силы не позвать тебя по имени, что преследует мой разум в кошмарах по сей день. Я не последую за тобой, по гроб жизни оплакивая моего дорогого самоубиенного супруга. Я, его законная жена, не поведусь на его облик, тщетно тобой, демон, хранимый, ведь нутро твоё жутко и безобразно. Но знай, если ад существует, я буду ждать встречи. Чтобы рассказать тебе, там, где сила, гордость и власть не имеют значения, что ты потерял. — Матушка! Позвольте помочь вам. У высоких ворот, после длительного пути, их со служанкой встретил улыбающийся юноша, бездонной глубиной искрящихся глаз смотря на неё с любовью. Во дворе двухэтажного поместья в самый разгар лета цвели ирисы. Смех детей, как в общем-то и недовольный плач самого младшего внука Аямэ Токито, не умолкал в стенах этого дома. И после еë ухода. Ещё не один год.

•

•

•

•