Дама с камелиями

Вскоре я оказалась в своей спальне. В комнате было прохладно и тихо, мне даже показалось, что я стала чувствовать себя лучше. Я переоделась уже самостоятельно, спокойно выдохнула, поставила кувшин с водой на прикроватную тумбу и легла на холодную простынь. Спать до сих пор не хотелось, для чтения болели глаза, поэтому я просто отвернулась к стене, решив обдумать своё положение ещё раз в тишине и спокойствии. Через некоторое время в дверь постучали. Я приподнялась на руках, чтобы посмотреть, кто пришел. В дверях стоял Дракон. Он смотрел на меня серьёзно, с напряженной, натянутой улыбкой. –Не хотите поговорить, ваше цветейшество? — сказал он, скрестив руки на груди. –О чём? — ответила я хрипло, мне становилось хуже. Он понял моё настроение, поэтому без лишних фраз и действий махнул кому-то и добавил: –Об этом, — в комнату тяжело, медленно вошел мужчина. Снова Олег. Я посмотрела с непониманием в глаза обоим. — Нормально чувствуешь себя? –Переживу, — строго бросила я, задумавшись на мгновение. — Оставь нас. Вадик послушался и покинул комнату. Олег, в свою очередь, так и остался стоять спиной к закрывшейся двери. Он молчал. Мне показалось, он просто не понимал, что происходит вокруг него. Сначала он попытался посмотреть на меня с презрением и злобой, но, видимо, моё бледное больное лицо не вызывало в нём тех чувств, которые он собирался выразить. Было видно, что стоять ему трудно. С ним точно что-то сделали. Я попросила его подойти ближе и извинилась за свой внешний вид. Он только отрешенно качнул головой. Я указала на пуф, стоявший недалеко от кровати. Волков понял меня, придвинул сидение ближе и расположился на нём. –Подожди, я сяду, — хрипло проговорила я, стараясь подняться, опираясь на слабые руки. Олег попытался сказать о том, что мне не стоит напрягаться (пусть сделал это он безразлично). — Нет уж, изволь. Не хочу смотреть на тебя исподлобья, — я приставила подушку к спинке и, наконец, приняла удобное положение. Одеяло закрывало меня по пояс, так было лучше, прохладный спальный костюм позволил телу дышать. — Зачем ты пришел? –Ты думаешь, я сделал это по своей воле? Уверена, что меня не привели? –Думаю, у тебя был выбор, между мной и подвальным помещением. Но неужели общество человека, который кашляет кровью, приятнее, кем каменная холодная комната? И ты, и я были в подобных местах. Вроде, там нет ничего страшного, — продолжить я не смогла, горло снова резали лепестки. — Хотя да, меня в них не пытали, — отстранённо прошептала я и снова начала задыхаться. Благо, платков рядом с кроватью было ещё много, поэтому я бросила окровавленную ткань в маленькую корзинку на полу и взяла новую. Я выпила воды, села обратно, чувствуя неловкость из-за повисшего молчания. Волков смотрел на меня с искренним изумлением и непониманием. –Что вообще с тобой происходит? Я думал, Дагбаев тронулся умом, когда говорил об этом, — в ответ на эту «остроумную» реплику я только закатила глаза. Суровый взгляд изучал меня так дотошно, что стало даже некомфортно. –Так странно, ты находишься в моём доме, в моей спальне, и говоришь такое в лицо? Браво, Волков! — я тихо посмеялась, но боль сдавила грудную клетку. Я отдышалась и всё же ответила на вопрос. –Это ханахаки. Состояние, при котором из-за невзаимной любви в теле человека растут цветы. Сначала они мешают дышать, потом побеги просачиваются в сосуды и капилляры, окутывают сердце, не дают организму нормально функционировать, поэтому лепестки и пыльца выходят с кровью и кашлем, а через некоторое время бутоны появляются на коже. Весьма болезненно. Насколько мне известно, есть только два исхода у такого недуга. В первом случае человека от мучений спасает любовь, во втором — смерть. –Неужели нельзя просто прекратить любить? — немного раздраженно спросил Олег. Я посмотрела на него саркастично, как обычно смотрят на людей недалёких, из-за чего он немного смутился. –Думаешь, если бы это было так легко, ты бы сидел здесь? –А чего тогда ждёт от меня твой дружок? Что я брошусь к тебе с распростёртыми объятиями?! — он точно негодовал, по нему было видно, как всё вокруг напрягает и раздражает его. Хотя я понимала, для него моя болезнь казалась какой-то невообразимой глупостью. –Ну он же не идиот! — злобно бросила я, после чего закашляла снова. В каждый из таких моментов он молча смотрел на меня, тактично ожидая продолжения каждой моей фразы. Теперь он даже подал мне стакан с водой. Как мило это было с его стороны. — Он пытается не потерять меня. Меня лечат и осматривают, но, как ты понимаешь, это бестолковая трата времени. Наверное, он надеется, что твоё присутствие рядом со мной ослабит болезнь. Не мешай ему верить в это. Пусть у него будет хоть какая-то надежда, — я снова подумала об Алтане. Тоска разлилась по венам из-за мысли о его горе, которое должно прийти неизбежно. Я понимала, что с моей смертью смириться он не сможет. Не представляю, как плохо ему сейчас было. Он разрывался между целью его жизни — местью за смерть мамы — и желанием не дать мне умереть. Мне было страшно за него. Наверное, я бы хотела, чтобы он выбрал месть. Всё равно шанса осуществить второе практически не было. Странно думать об этом, ведь месть была равносильна вражде с человеком, которого я, вроде бы, любила. –А чего ждёшь ты? — он говорил это без сочувствия, но и без жалости. Я слышала насмешку в его тоне. Было справедливо позволить ему это. –А я ни на что и не надеюсь, — с такой же усмешкой ответила я, что немало озадачило его. Вероятно, такое поведение смертельно больного человека казалось ему странным. — Самым глупым в моём положении может быть только вера в то, что ты полюбишь меня, — я снова тихо посмеялась, но без кашля. — Это же просто невозможно. Тем более, я же ближе всех для человека, которого я считаю без пяти минут вашим с Разумовским убийцей. –И ты так спокойно говоришь это человеку, которого любишь? — даже тень язвительности не проскочила в его голосе. Мне даже показалось, что я услышала тон сомнения. –Наверное, моё положение предполагает верить в это, — я безразлично пожала плечами, — Тем более, я не уверена, что люблю тебя. –У тебя же ханахаки, — сейчас я и правда удивила его. В тот момент я собой гордилась. –Это единственное, что заставляет меня сомневаться в моём равнодушии по отношению к тебе. Он сидел и молча смотрел на меня. Мне стало неловко, но я решила сдержать это чувство. На лице моём играла слабая полуулыбка. Тишина повисла в воздухе. Мы долго изучали друг друга взглядом. Что говорили ему мои глаза? Я не могла это узнать. А вот его ясно давали понять: Волков поражён. Что именно его смутило? Я? Болезнь? Странность происходящего? Моя реакция на свою скорую смерть? Он думал о чём-то так напряженно, что на висках проявились вены. Я поймала себя на мысли о том, что мне нравится его внешность. Сначала я решила, что рассуждать о таком в моей ситуации — не лучшее решение, но позже я пришла к тому, что вспять повернуть что-то невозможно. Как я поняла это? Я отрешённо посмотрела на свои руки, которые были сложены в замок. Я сильно испугалась, заметив стебель алого цветка, который являлся продолжением самой заметной вены. Олег почувствовал моё негодование и проследил за моим взглядом. Он даже вздрогнул. –Что за?.. Чёрт, — он правда не верил своим глазам. Неужели всё это время он держал меня за душевнобольную? –Повторюсь: когда болезнь прогрессирует цветы растут на коже, — я разъяснила ему это, как ребёнку. Он посмотрел на меня с тенью сомнения, потом потянулся к предплечью и прежде, чем коснуться цветка, спросил, может ли он дотронуться до моей руки. Я молча кивнула. Волков провёл большим пальцем по бутону, наблюдая за моей реакцией. Я не чувствовала боли, но ощущения были необычные. Тогда мужчина присмотрелся к самому цветку. — Это красный миддлемист, — пояснила я, но ему это, конечно, ни о чём не сказало. Внезапно в дверь громко постучали. Убрав руку, Олег повернулся к выходу. Там уже стоял Вадим. Он смотрел на нас с усмешкой ровно до тех пор, пока я снова не закашлялась. В этот раз всё было хуже, я буквально чувствовала, как что-то находится в лёгких. Я не могла дышать, казалось, ещё несколько секунд — и я просто задохнусь. –Так, разговор окончен, — строго произнёс Дракон, приближаясь к Волкову. Тот резко встал и с вызовом встретился с наглыми глазами. Потом его взгляд метнулся ко мне. Я с трудом выдохнула, стирая с губ последние капли крови. Я почувствовала что-то смягчающее, понимающее в том, как он на меня смотрел. Но длилось это всего секунду, до того, как он отвернулся. –Что теперь? — свирепо прохрипел Олег. Меня этот вопрос тоже интересовал, поэтому я повернула голову в сторону нашего наёмника. Тот ухмыльнулся снова, но прекратил, как только заметил мой взгляд. Он явно не был утешающим. –Не смотри на меня так, дамочка! Нет-нет, на жалость ты давить не будешь! Я делаю так, как сказал Дагбаев! — он поднял руки ладонями от себя, показывая, что он сам не при чём. Но выражение моего лица не поменялось. Я почувствовало, как в нём что-то щёлкнуло, когда кашель снова сдавил моё горло. — Ты знаешь, сейчас приоритет Алтана — ты. Главное, не усугубляй и отдохни наконец, — это была последняя фраза для меня перед тем, как Вадик увёл моего собеседника. Волков посмотрел на меня на прощание. В этих глазах были только сочувствие и безысходность. Когда дверь за ними закрылась, я отвернулась к стене и, закрыв глаза, стала думать об Алтане. Какой же сложный выбор сложился из-за меня. На одной чаше весов было совершенно объяснимое желание отомстить за мать. Он так много пережил, столько претерпел из-за Чумного доктора. Потеря любимой мамы, непринятие себя, маленькая я на его слабых детских руках, сложный этап борьбы с трудностями и препятствиями. Но вот в противовес всему этому была уже умирающая я. Я понимала, как больно моему дорогому другу было смотреть на меня, задыхающуюся от крови из-за редкой, неизлечимой болезни. Ведь эта чаша была отягощена тем, что спасти меня можно было бы только забыв о мести. Дагбаев невероятно умён, расчётлив. Он, конечно, понимает, что Волкова и Разумовского разделить не удастся. Теперь нужно только решить, кто падёт от этого тяжкого выбора? Разумеется, в отличие от его мамы, чудесной и ласковой женщины, след от которой оставался чистым, ничем не запятнанным, я была ещё жива, меня можно было вернуть. Но называл ли он меня предательницей? Как же теперь он ко мне относился? Считал ли мой диагноз справедливым? На его месте я бы ненавидела того, кто, после общего горя, тяжелых утрат и долгого совместного пути, так безрассудно полюбил бы самого неподходящего человека. Я временами была критична к себе, а вот Алтан часто был милосерден к близким, поэтому он всё ещё приходил ко мне, спрашивал о самочувствии. Он правда искал врачей, лечение, что угодно, лишь бы мне стало легче. Почему-то я всё равно чувствовала себя виноватой, но в то же время корила себя за неуверенность в его любви ко мне. Если бы он узнал об этом — стал бы меня переубеждать, испытывая тягость недоверия. Я молчала. Этой ночью мне даже удалось уснуть, пусть я и просыпалась, закашливаясь почти до потери сознания. Наутро же Екатерина нашла меня, совершенно слабую и измученную в постели, полностью покрытой лепестками. Они были совершенно везде. Алые, белые и нежно-розовые бутоны были разбросаны не только на кровати, но и в радиусе двух метров от неё. Когда же домработница аккуратно подошла ближе — она вскрикнула, от чего я и проснулась. Мои руки, сложенные кротко на животе, стали настоящим садом для цветков, которые прятали за пышными соцветиями болезненного цвета кожу. Когда комната была приведена в порядок, я наконец пришла в себя и согласилась позавтракать. Мне передали, что Алтан изъявил желание побыть со мной, поэтому я предложила встретиться за трапезой в малой столовой, которая удачно находилась недалеко от моей комнаты. Дагбаев принял приглашение, поэтому уже через полчаса мы находились в одном помещении. Малая столовая, или как её ещё называли, алая комната, была одним из самых уютных мест в особняке. Оба названия себя оправдывали: в помещении совмещались трапезная и небольшая гостиная, обустроенные преимущественно в красных тонах, которые разбавлялись бежевым. Так, например, было с обоями, фон которых был светлым, а декоративные витиеватые узоры –насыщенно цветными. Деревянные резные панели закрывали нижнюю треть стен. Все подобные элементы и мебель состояли из вишнёвого дерева, и подбирались по особым критериям: изящность и полное отсутствие громоздкости. Именно поэтому интерьер, несмотря на специфичный, сложный оттенок можно было назвать милым и приятным. Красная обивка стульев, кресел, дивана и прочего смягчалась удачным выбором материала столов, ножек и подлокотников. Даже буфет, книжные полки соответствовали общему стилю. Комната находилась на закатной стороне, поэтому в вечернее время она смотрелась особенно выигрышно. Большие окна пропускали много света, здесь практически всегда было светло, несмотря на тёмные оттенки убранства. Я любила приходить сюда, когда хотела побыть в тишине и одиночестве. В такие моменты кресло смещалось ближе к окну, книга оказывалась на низком столике, штора отодвигалась. Эту идиллию обычно украшала собой чашка кофе или чая, в который я добавляла вкусно пахнущие цветы. Алтан находился здесь реже. В особняке, так шикарно обустроенном благодаря утончённому вкусу его владельца, было немало достойных комнат с не менее красивым интерьером. Дагбаеву по душе приходились его кабинет, главная гостиная, терраса и библиотека. Я разделяла его симпатию к этим помещениям, но не меньше любила и алую комнату, в которой сейчас мы встретились. Я не могла есть много, часто приходилось кашлять. Глаза моего спутника с болью и сочувствием следили за тем, как платки один за другим отправлялись в небольшую корзинку, которая теперь перемещалась в те комнаты, которые я посещала. Алтан старался избавить меня от дискомфорта подобных мелочей, за что я была невероятно признательна. Он вдруг обратился ко мне по имени, чем пресёк наш предыдущий разговор о цветах, которые вот-вот должны были зацвести в оранжерее. –Что-то не так? — с беспокойством спросила я. Но в его голосе не было ни строгости, ни обиды. –Всё хорошо. Я просто хочу попросить тебя встретиться с ещё одним врачом. Он согласился осмотреть тебя и, по возможности, начать лечение, — проговорил он заботливо. –Прошлый уже отказался? — коротко констатировала я. В вопросе слышалось утверждение. Мне оставалось поджать губы от осознания плачевности моего положения. Я понимала, сколько неудобств доставляю Алтану. –Он думает над этим. В любом случае, чем больше — тем лучше! –Алтан, не стоит тебе так переживать об этом, — настал тот момент, когда наш разговор стал неизбежен. Я планировала наконец обсудить с ним все риски. — Я очень благодарна тебе за всё это. Ты учёл всё, что касается моей болезни, но… –Но?.. — разочарованно, с трудом протянул Дагбаев. –Ты не берёшь во внимание исход. Ты игнорируешь концовку всей этой истории. Твои хлопоты так приятны, но это напрасная трата ресурсов, времени, физических и моральных сил. –Не говори так! — я понимала, как болезненно действуют на него мои слова. — Я счастлив, если та работа, которую я проделал, хоть немного облегчает твоё состояние. Я знаю, ты хочешь подготовить меня к мысли о твоей смерти, но её не будет! Я сделаю всё, чтобы ты жила, слышишь? –Тогда тебе придётся отказаться от плана мести и закрыть глаза на всю ту боль, которую принёс тебе Разумовский, — я знала, что мои глаза становятся красными и влажными. — А я не хочу этого. Это я оступилась и теперь лечу в бездну. Я не хочу тянуть за собой тебя, — я постаралась посмотреть на него ласково, чтобы успокоить. Но рука у подбородка Алтана сжималась в кулак. –Больше всего на свете я боюсь тебя потерять. Разве стоит ненависть и месть того, чтобы ты умирала? Нет, моя камелия, это слишком большая жертва, — он встал и начал подходить ко мне. Я сделала то же самое. Мы встретились, и Дагбаев порывисто обнял меня, прижимая к себе, как самую значимую для него ценность. Я обхватила его плечи так сильно, как смогла. — Ты сильно меня недооцениваешь, если полагаешь, что я готов отказаться от тебя из-за твоей любви к Волкову или из-за своих идей. Не буду отрицать, всё это даётся мне сложно. Но я переживу это так же стойко, как ты переживёшь эту болезнь. –Спасибо тебе, — было единственным, что я смогла произнести. В следующую секунду я стала падать от слабости и кашлять. Как хорошо, что Алтан был рядом. Рядом как всегда.