Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Почти вся 100Hundred распалась, но не очень громко и не с драмой — просто однажды стало понятно, что всё закончилось. Контракты были расторгнуты один за другим, как будто кто-то медленно закрывал двери за ушедшей эпохой. Кто-то растворился в тишине, кто-то — в новых проектах, кто-то — просто в жизни. Из Бойзов остались лишь двое: Санён, который в армии отбывал время с привычной молчаливой стойкостью, и Нью, решивший со сцены айдольской шагнуть на сцену театральную. Когда контора оплатила ему участие в “Ромео и Джульетте”, он принял это почти с лёгкой усмешкой. Не потому, что не понимал важности роли, а потому что роль была слишком точной, слишком красивой и слишком опасной для него самого. Ромео словно был написан под него: юный, трагичный, нежный и обречённый, будто бы сама судьба решила однажды надеть на Нью чужое, но удивительно подходящее сердце. В день премьеры он был в гримёрке, уже переодетый, сосредоточенный, с текстом в руках. Он тихо повторял реплики, шевеля губами почти беззвучно, как человек, который не репетирует — а собирает себя по частям перед тем, как шагнуть в свет софитов. Вокруг царила привычная театральная суматоха: костюмеры, гримёры, шорох ткани, запах лака, пудры и лёгкое напряжение перед первым выходом. Нью дышал глубоко, стараясь не выдавать, как сильно он волнуется. Потому что он знал: сегодня ему нужно не просто сыграть Ромео. Сегодня ему нужно стать им. Спектакль прошёл как сон, как молитва, как хрупкое чудо, которое можно удержать только пока оно длится. Нью был прекрасен — настолько, что зал, казалось, перестал быть залом и стал одним огромным внимательным сердцем. Он говорил строки Шекспира так, будто они были его собственными воспоминаниями, и каждая интонация дышала живым, почти болезненным чувством. В нём было то самое редкое сочетание — театральная выучка и настоящая, невыносимо красивая уязвимость. Когда занавес опустился, когда аплодисменты ещё звенели в воздухе, он вернулся в гримёрку с ощущением тихой пустоты после большого внутреннего удара. И именно там его ожидало то, что нельзя было принять спокойно. Гримёрка была завалена розами. Не букетами. Не корзинами. Не аккуратными композициями. А целыми, роскошными, почти вызывающими кустами роз, заполнившими всё пространство так, будто чей-то капризный, избыточный восторг решил вытеснить из комнаты воздух. На каждой открытке было одно и то же — слова, выведенные с почти болезненной любовью: Самому прелестному Ромео. Нюша застыл на секунду, потом опустил взгляд и тихо, с неловкой улыбкой выдохнул: Боже мой… Ему даже стало немного стыдно — не за себя, не за спектакль, а за этот демонстративный, почти неприлично красивый беспорядок. Он тут же извинился перед стаффом, попросил унести половину цветов в женскую гримёрку, а на один из букетов сам прицепил маленькую открытку для Рей. На ней он написал всего одно слово: Спасибо. Это было сказано так просто, так мягко, что в этом “спасибо” оказалось больше чувства, чем в длинных речах. После этого он уже без лишних слов быстро переоделся и вышел на улицу. Там, у выхода, его уже ждал чёрный лимузин с открытой дверцей. Из салона веяло вечерней прохладой, дорогим салоном и чем-то ещё — знакомым до дрожи. Нью остановился на мгновение. Внутри него, глубоко и почти болезненно, поднялось то самое чувство, которое невозможно спутать ни с чем: зов крови влюблённого вампира. Не буквальный страх, не просто волнение — а древнее, собственническое, тягучее притяжение, на которое он всегда отзывался слишком быстро. И он сел в машину. Потому что, конечно, он сел бы. Потому что это был Сюмин. Как только дверь закрылась, старший притянул его к себе — уверенно, без лишней спешки, но так, будто им обоим не было нужды притворяться. Их поцелуй был долгим, глубоким и совсем не человечески спокойным: в нём было слишком много голода, слишком много узнавания, слишком много тёмной нежности, чтобы называть это просто встречей после спектакля. Сюмин отстранился лишь на миг, и тогда всё стало ещё опаснее. Он провёл пальцами по шее Нью, будто проверяя пульс, и улыбнулся той мягкой, почти издевательски ласковой улыбкой, которая всегда предвещала что-то необратимое. Нью дрогнул первым. Почти неосознанно — плечи, дыхание, пальцы, всё в нём стало тоньше, слабее, острее. Сюмин это заметил сразу и с тихим удовлетворением прижался ближе, так что младший буквально оказался зажат между его коленями и собственным бешено сбившимся сердцем. — Тише, — прошептал зрелый вампир, — Ты весь дрожишь. И это было правдой. Нюша действительно дрожал — не от страха, а от предвкушения, от этой мучительной, сладкой границы, где нежность уже не отличалась от укуса. Сюмин наклонился к его шее медленно, почти церемониально. Сначала только прикоснулся губами к коже, затем провёл по ней кончиком языка, и Нью вздрогнул так резко, будто от этого прикосновения по телу прошёл ток. Потом последовал укус — не грубый, не резкий, а точный, глубокий, оставляющий после себя не боль, а тёмное, горячее наслаждение. Нюша сдавленно выдохнул, выгнувшись, и пальцы его беспомощно вцепились в чужое плечо. Машина, казалось, стала слишком тесной, слишком жаркой, слишком живой. Его трясло всё сильнее: от укуса, от близости, от ощущения чужой силы внутри собственной крови. И тогда он сам ответил — не словами. Он схватил Сюмина за ворот, резко притянул к себе и поцеловал так, будто хотел не просто вернуть равновесие, а отнять его окончательно. Сюмин тихо усмехнулся в этот поцелуй и на этот раз сам позволил укусить себя. Нью был слишком взбудоражен, слишком переполнен, чтобы быть осторожным, и его клык скользнул по коже с болезненной, красивой неуверенностью. Но когда он всё-таки впился, Сюмин лишь удовлетворённо прикрыл глаза. Так и началось их взаимопитие — не как акт, а как обмен клятвами, слишком интимный, чтобы быть случайным. Капля за каплей, дыхание за дыханием, они делили друг с другом то, что было древнее любой любви: кровь, голод, власть, доверие. Сюмин первым поднёс к губам бокал с красным брютом и протянул Нюше, но тот не успел сделать и глотка, как старший снова притянул его к себе, и шампанское стало частью той же сцены — уже не напитком, а почти ритуальным завершением. Красные пузырьки, тонкие, холодные, смешивались с горячим вкусом крови, с дрожью в теле, с тем странным, почти священным бессилием, когда после укусов и поцелуев всё кажется слишком ярким. Нюша пил, не отрываясь от Сюмина, и каждый глоток будто только сильнее связывал их вместе. Брют был сухим, дерзким, почти колким — и именно поэтому идеально подходил к тому, что происходило между ними: к нежности, которая всегда была на грани голода. Старший смотрел на него сверху вниз с тем самым выражением, в котором восхищение всегда соседствовало с собственнической лаской. Он поглаживал его по затылку, по спине, по дрожащим плечам, и время от времени снова целуя в губы, будто проверял, не растворился ли младший окончательно в этой темноте, в этом вечере, в нём самом. А Нюша всё ещё вздрагивая, всё ещё не до конца пришедший в себя, только жадно дышал ему в шею и цеплялся пальцами за одежду, как за единственную опору в мире, который неожиданно стал слишком алым, слишком тёплым и слишком прекрасным. За стеклом машины город продолжал жить своей обычной жизнью, но внутри лимузина было другое измерение — старше, опаснее, интимнее. Там любовь уже давно не была просто любовью. Там она становилась укусом, кровью, дрожью, шёпотом, и в этом шёпоте звучало только одно: Ещё!