Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Ровно в 22:00 по казарме прокатился зычный голос дежурного: Отбоооой! И одна за другой начали гаснуть лампы дневного света — сначала в коридорах, потом в умывальнях, затем и в солдатских спальнях, пока тёмные полосы не легли между койками, стенами и тяжёлыми тенями спящих. Казарма медленно проваливалась в ночь. Санён лежал на своей койке, не закрывая глаз. Рядом, под подушкой, лежал маленький томик Шекспира, взятый в библиотеке — с закладкой, которую он только что аккуратно вложил между страницами. Но сейчас его мысли были далеки от стихов. Завтра была увольнительная. Завтра — второе представление “Ромео и Джульетты”. Завтра он увидит своего любимку Нюшу. И именно эта мысль стала искрой. В голове Санёна в одно мгновение пронёсся не сонный вечер, а настоящий ураган предстоящих событий: не сцена, не аплодисменты, не красивые взгляды — а чужие губы на шее Нюши, чужие руки, чужая кровь, чужой лимузин. И если бы он не удержал себя прямо сейчас, если бы не вцепился в эту ночь как в последнюю стену, он бы уже сорвался в Неосити, прилетел туда на вампирской скорости и перевернул бы злосчастный лимузин вместе с тем, кто посмел пить кровь его Нюши. Санён резко провёл тыльной стороной ладони под носом и ощутил тёплую влагу и запах крови. Следом пришло удушье — не простое, а почти хищное, то самое, которое бывает у существа, слишком долго держащего себя в узде. Он даже не стал надевать тапки: просто вскочил с койки и выбежал в коридор. Через несколько секунд он уже стоял перед дежурным. — Ключи! — резко сказал он. — Ключи от карцера! Быстро! Сержант сначала растерялся, но увидел в глазах капрала такой ураган из смеси ярости, голода и сдерживаемого безумия, что спорить не решился. Санён схватил со стены наручники и, не тратя времени на объяснения, бросил через плечо: За мной, сержант! И с вампирской скоростью оказался у двери карцера. Запыхавшийся сержант только успел открыть замок, как Санён уже ворвался внутрь. Не теряя ни секунды, он сам защёлкнул на запястьях первые наручники, а потом резко вырвал у сержанта вторую пару. — А этими прицепи меня к этой трубе, — приказал он, уже переходя на тот тон, где не было просьбы, только необходимость. — Никого не подпускать. Выпустишь меня только когда всё стихнет. Сержант, окончательно побледнев, выполнил приказ капрала и торопливо вернулся на пост. Санён остался один в карцере — в белой майке и белых трусах, бессильно опустившись в угол комнаты. Он пропустил цепочку наручников вдоль трубы возле раковины, как будто сам себя затянул в клетку, построенную из собственного желания не мстить, а удержаться от мести. Его колотило так, словно он в одну секунду оказался и на высоте, и в пропасти — будто внутри тела что-то сорвалось с места и теперь не знало, куда бежать. Кровь из носа продолжала капать на белую ткань, оставляя на ней тонкие тёмные следы. Санён поднял плечо, дотянулся до носа и прижался к плечу как мог, пытаясь хоть как-то остановить гулкое, яростное биение сердца. Он закрыл глаза и заставил себя дышать медленно, почти не дышать вовсе — лишь бы заглушить этот внутренний звон, эту невозможную, унизительную дрожь. В его голове, как насмешка судьбы, зазвучали слова знакомой песни: Как же эту боль мне преодолеть, расставанье — маленькая смерть… Он стиснул зубы. И, уже почти не различая, где заканчивается боль и начинается желание разорвать всё вокруг, мысленно выдохнул в темноту: Ты убиваешь меня, исчадие ада, Чхве Чанхи… *** Лимузин в это время медленно кружил по улицам города, будто сам город принадлежал ему и только ему, а ночь растягивалась вокруг машины тонким чёрным шёлком. Внутри было тихо: только тяжёлое дыхание, приглушённый стук сердца, следы чужой крови на губах и то особое молчание, которое приходит не после страсти, а после насыщения. Нюша наконец успокоился. Дрожь ушла из рук, взгляд прояснился, а в теле осталось только сладкое, тянущее послевкусие — не боль, не голод, а сытость, перемешанная с нежностью и стыдом. Он лениво провёл пальцами по вороту рубашки Сюмина, будто проверяя, всё ли ещё на месте, а потом, уже совсем ровным голосом, приказал: Завези меня домой. Сюмин даже не стал возражать. Он знал, Нью говорит в этот момент не как растерянный мальчик после укусов, а как существо, которое уже снова собрало себя в ладонях и вернуло привычный тон. — В магазин удовольствий Ки, — добавил Нюша, чуть прикрыв глаза. — Потом уезжай обратно в замок. И не появляйся ближайшие десять дней. Сюмин ничего не сказал. Только молча кивнул — с какой-то тихой, благодарной покорностью, которую нечасто увидишь в том, кто привык сам диктовать условия ночи. Он понимал, что это не отвержение. Это было то редкое, почти ритуальное расставание, после которого связь не рвётся, а только замирает, чтобы снова заговорить сильнее. Нюша помнил, завтра на спектакль придёт Санён. Только завтра ему дадут увольнительную. Только завтра он сможет увидеть всё своими глазами — не из казармы, не из темноты, а из зала. И от этой мысли внутри у Нью шевельнулось что-то тёплое и опасное: не страх, нет, а предвкушение неизбежной встречи. Лимузин ещё раз медленно повернул, скользнул по улице, и когда его чёрный силуэт наконец исчез в конце квартала, Нью почти сразу двинулся к магазину. Он вошёл тихо, почти крадучись, пока хозяин ещё не вернулся. Но стоило ему сделать несколько шагов внутрь, как за спиной послышался звук открывающейся двери — и он без лишних размышлений быстро скрылся в душе, словно вода могла смыть не только кровь, но и запахи страсти, и дрожь от укусов, и то смутное чувство стыда, которое всегда приходит после слишком красивой ночи. Нюша стоял под теплыми струями долго, почти неподвижно, пока вода не стала прозрачной, а кожа — прохладной. Потом вышел, чуть дыша, босиком, завернувшись в белый махровый халат. Волосы ещё были влажными, губы — чуть красноватыми, глаза — с тем особенным оттенком, который появляется после чужой крови и слишком близкой нежности. На столе стоял огромный букет, рядом — бутылка вина, а из-за двери, мягко и почти невесомо, пришло нежное прикосновение к руке. Нюша поднял взгляд — и увидел Ки. Тот был явно удивлён, что артист вернулся домой раньше него, но удивление быстро сменилось тёплым пониманием. Ки посмотрел в его красноватые глаза, чуть прищурился — и всё понял без слов. Ни вопросов, ни осуждения. Только медленное, принимающее молчание, а потом объятие — крепкое, домашнее, почти спасительное. — С почином, актёр! — сказал Ки с мягкой усмешкой. — Отметим? Или ты уже сыт по горло?