Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Дождь барабанил по огромным панорамным окнам небоскрёба, размывая огни Неосити в длинные, текущие вниз полосы. В спальне было тихо, если не считать мерного гудения климат-контроля и далёкого, приглушённого звуками города гула. Чон Юнхо и Джуён лежали в постели, под одеялом, теплым и мягким, как облако. Воздух ещё хранил следы недавнего бурного секса — тягучий, тяжёлый, с лёгким запахом пота и дорогого парфюма. Они не торопились вставать, не торопились никуда. Просто лежали, плечом к плечу, и смотрели в огромный телевизор на стене, где шёл вечерний выпуск новостей Неосити. Показывали репортажи об айдолах первого и второго поколений. На экране мелькали яркие вспышки софитов, кричащие фанаты, бесконечные коридоры концертных залов. И вдруг — ролик, снятый за кулисами. — Чон Джихун, легендарный Би Рейн, вот он, в простой чёрной футболке и трениках, стоит перед зеркалом в гримёрке. Он собственноручно делает причёски своим танцорам перед концертом: аккуратно зачёсывает чёлку, закалывает невидимками, проверяет, чтобы ни один волос не торчал. Руки у него быстрые, уверенные, привычные. На лице — тихая, сосредоточенная улыбка. Он выглядит уставшим, но счастливым, — протараторил репортер. Юнхо внезапно сел, отбросив одеяло. Голый торс блестел в полумраке, мышцы всё ещё были напряжены после близости. Он резко отобрал у Джуёна пульт, который тот держал в руке, и нажал на кнопку переключения канала. — Вот ведь каждый день в новостях этот старый козел! — бросил Юнхо и снова откинулся на подушки, но в голосе не было настоящей злости, скорее — привычное, почти домашнее раздражение, — Вчера он выступал перед малолетками в университете Ёнсе, позавчера танцевал челлендж с красоткой Даён… Джуён промолчал. Он медленно перевернулся на бок, опершись на локоть, и стал внимательно разглядывать своего старшего. Ему вспомнилось, как в позапрошлом году они на концерте Тэмина, столкнулись с Рэйном в коридоре. Тот тогда оценивающе посмотрел на Джуёна, улыбнулся — тепло, с интересом — и слегка кивнул. А Юнхо и тогда, бросил под нос: Старый козёл. И сейчас Джуён улыбнулся. Тихо, почти про себя. Юнхо все-равно заметил эту улыбку и повернулся тоже. Его лицо в свете мерцающего экрана выглядело резким, тени подчёркивали скулы, линии челюсти. Он зло спросил: Что? Смотришь на мои морщины и дряблую кожу? Затем он протянул руку, медленно, почти нежно, и погладил Джуёнову щеку: А, твоя вон какая, шелковистая и упругая… Джуён поймал его руку, прижал к губам и поцеловал в ладонь. Потом тихо сказал: Ю, ты ревнуешь меня даже ко мне самому. — Да, — Юнхо не стал отрицать, — Я ревную. И он замолчал на секунду, глядя в потолок. Потом начал говорить. Голос у него был ровный, но внутри что-то дрожало. — Я всю жизнь ревновал Рейна ко всем. Ко всему. К его успехам, к славе, к Тэмину, к другим айдолам. А потом… потом я стал ревновать даже к его счастливой семейной жизни. Он снова повернулся к Джуёну, и в глазах у него было что-то хрупкое, почти детское. — Я тоже хотел бы так встретить старость, Джу. В любви и заботе любимого человека. Но ни его, ни её я так и не встретил. Детей не завёл. Отношения с молодыми мальчиками были… хрупкими. Нереальными. Они уходили, не понимая, что я не могу требовать от них любви до гроба. Он замолчал, сглотнул. — Я понимаю, что в любой момент и мы с тобой можем расстаться навсегда. Поэтому я отношусь к тебе с трогательной заботой. Позволяю многие вещи. Содержу материально. Не потому что хочу тебя купить. А потому что… потому что боюсь. Боюсь, что ты уйдёшь, и я снова останусь один. Джуён молчал, слушая. Он не перебивал, не пытался утешить. Просто лежал рядом и смотрел на Юнхо, как на что-то ценное, что можно потерять в любую секунду. Юнхо продолжал, уже тише: Знаешь, Джу… Эта ревность к Рейну, наверное, помогла сделать из меня не менее успешного селебрити. Я тренировался на износ. Держал тело и лицо в идеальной форме. Заводил полезные знакомства. Дружил с руководством. Стал лидером в своей группе. И смог сохранить её после ухода всех участников, удержав рядом Шим Чанмина. Он улыбнулся — криво, с самоиронией: И вот теперь я здесь. Замолчал на секунду. Потом снова стал серьёзным и продолжил. — Тогда в год его дебюта, в 2002 двадцатилетний Рейн уже звезда. Но внутри он тоже чувствует давление. Знает, как это — «быть в системе». А твой шестнадцатилетний Юнхо ещё трейни. Ещё сомневается. Боится, что не выдержит нагрузки. — Разница в возрасте всего четыре года, — продолжил он, — А они кажутся пропастью. Эти четыре года между нами всегда оставляли Рейна в плюсе. Я даже не наступал ему на пятки, пытаясь догнать. Юнхо замолчал. Закрыл глаза. Голос его стал почти шёпотом: А знаешь… Он ведь лучше меня. Всё его нынешнее положение далось ему ох, как тяжело. Он открыл глаза и посмотрел на Джуёна. — Знаешь, Джу, когда я думаю о Джихуне, мне на ум приходят такие слова: усердие, страсть и непоколебимая решимость. Юнхо добавил: Если бы мне пришлось определить свою истинную непоколебимую решимость по годам, то, вероятно, это были бы годы до стажировки. Он замолчал снова, вспоминая. — Там тогда было столько печали. Сразу после смерти его матери дом Рейна сгорел. Им некуда было идти. Поэтому его отец остался у себя, его младшая сестра — у тёти, а Джихун ел и спал в спальном мешке, расстеленном в репетиционной комнате. Это было похоже на падение с обрыва. Это был вопрос жизни и смерти. И он решил, что должен довести эту карьеру до конца. Юнхо снова посмотрел на Джуёна, и в глазах у него было что-то вроде уважения. — Я тоже, в годы трейни уже носил за плечами тяжёлый опыт: нужда, подработки, жизнь без дома, ответственность за сестру. У меня тоже была своя история, история выживания и давления, очень близкая по драйву к истории этого вашего Рейна. В моей семье всё было так же плохо, и мне пришлось уехать из дома и заняться подработками, чтобы дать сестрёнке возможность получить образование. — Я был в 9-м классе и, я часто оставался ночевать под вокзальным мостом, когда не было денег на автобус до дома. Мне и бутылки сдавать приходилось и даже посыпать зимой снег антигололёдным покрытием, чтобы немного заработать. После этих слов Джуён поцеловал Юнхо в губы— тихо, нежно, как целуют что-то хрупкое, что можно разбить и произнёс: И вот теперь ты лежишь на огромной кровати в собственных апартаментах в столице, имеешь огромные счета в банках, признание и любовь тысяч фанатов и коллег, мою любовь… А в моей голове с твоим образом сочетаются те же слова: усердие, страсть и непоколебимая решимость. Он замолчал, и в тишине стало слышно только, как идёт за окном дождь. Юнхо не ответил. Он только закрыл глаза, положил руку на грудь Джуёна и глубоко выдохнул.