Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Когда Ки вернулся в столицу из Электрозаводска и снова начал мелькать на телевидении, Новодмитровск будто чуть выпрямился, словно сам город вспомнил, что у него есть лицо, голос и привычка смотреть в небо. Ки выходил в эфир по пять раз в сутки, безукоризненный и почти недосягаемый, давал прогноз погоды горожанам, а потом так же исчезал, оставляя после себя только ощущение, что Сияющие по-прежнему где-то рядом — Онью, Минхо и Тэмин, каждый по-своему, каждый со своей тихой силой, своей верностью и своей отдельной тропой через этот странный город. И хотя Ки появлялся в магазине удовольствий редко, его присутствие всё равно ощущалось повсюду: в порядке на полках, в почти незаметной строгости света, в том, как даже воздух там будто держал выправку. А Нью и Минсок чаще всего гуляли не в сумерках, как можно было бы подумать, а именно днём — по окраинам Неосити, где город уже начинал терять свой блеск и становился мягче, тише, человечнее. Сюмин истосковался по солнцу и потому особенно любил сады и парки, где деревья отбрасывали густую тень, а под кронами можно было устроить маленький пикник — почти домашний, почти тайный, только для двоих. Для Нью он всегда брал что-нибудь простое и тёплое: фрукты, сладости, что-то, что можно есть медленно, сидя на траве, пока свет скользит по листьям и по его рукам, нежно-голубые венки на которых сверкали и, кожа казалась почти прозрачной. А Нюша, лежа рядом или полулежа на покрывале, иногда вспоминал свои прежние побегушки по карте с Владосом — предводителем русской мафии, в которого он, пожалуй, до сих пор был слегка влюблён, хотя об этом, конечно, Сюмину бы не признался. В тех воспоминаниях у него всегда было солнце: он очень любил солнце, любил валяться в имбовом поле с травинкой во рту или с косячком, хохотать так, что потом сводило живот, и слушать, как где-то рядом течёт река, а ночью над головой раскинулось тёмное звёздное небо. И ещё — руку Владоса у себя на плече, спокойную, тяжёлую, почти собственническую, но в тот момент почему-то уютную. Но всего этого Нью никогда не расскажет Сюмину. Не потому, что не доверяет, а потому что слишком хорошо знает старого вампира: стоило бы ему услышать имя Владоса и заметить хоть искру этой памяти, как по комнате снова пошёл бы тот самый тихий, опасный, неизбежный поток ревности, от которого Минсок становился ещё молчаливее, ещё строже и ещё красивее в своей несдержанности. Нью запрыгнул на самый большой камень на берегу реки и перепрыгнул с него на следующий, нарочно покачиваясь и пугая старшего неизбежным падением в воду. Сюмин подбегал ближе, а Нюша уже перебрался на следующий камень и со звоном тысячи колокольчиков содрогался от смеха. Сюмин же, применив вампирскую скорость и ловкость, молниеносно подхватил парня за талию и поставил на сухую траву подальше от воды. Полночная темнота накрыла город, а благородный вампир накрыл своими губами пухлые губки Чанни: Вернёмся домой, озорной мальчишка! Дома Сюмин долго молчал после того, как Нюша сказал нечто своим почти упрямым, почти беззащитным голосом. В комнате над магазинчиком удовольствий стоял мягкий полумрак, и только цифровой гроб у стены мерцал белым глянцевым лаком с картинками Хэллоу Китти и спокойными строками на табло: состояние сна было стабильным, пульс ровным, тьма внутри него — послушной. Минсок привык смотреть на этот холодный прямоугольник почти с нежностью: странный подарок, почти абсурдный для любого другого, он для Нью был не шуткой и не прихотью, а знаком заботы, которую вампир умел выражать только так — через технологии, контроль и молчаливую преданность. — Ты же понимаешь, что это не прогулка, — наконец сказал Сюмин, опуская взгляд. — Фестиваль. Контора. Камеры. Чужие лица. Люди, которым достаточно одного неловкого взгляда, чтобы потом месяцами перемывать тебе кости. Я отказался не из-за нестабильности конторы, не из-за денег, а просто от того, что устал затыкать их дыры своей красивой задницей. Не могу позволить этого и тебе! Нюша только пожал плечами и сел на край кровати, свесив ноги, взяв на руки подбежавшего белого пушистого шпица Домду, как будто речь шла не о напряжённой публичной истории, а о чем-то совсем будничном — о покупке фруктов или о том, пойдёт ли вечером дождь над окраинами Неосити. На нём была мягкая домашняя кофта, и в этом почти детском спокойствии было что-то особенно опасное: именно так он всегда выглядел в те моменты, когда уже всё решил. — Я и так весь в разговорах, — тихо ответил Нью. — Только не тех. Театр урезали, спектаклей меньше. Я устал сидеть и думать о том, как Санён закрыл к себе доступ и, остальные ребята разлетелись по карте, а я остался как будто в пустой комнате. Пусть будет хоть что-то живое. Хоть сцена. Хоть люди. Хоть музыка. Минсок подошёл ближе и сел рядом, осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить эту хрупкую, почти прозрачную тишину между ними. Он хотел сказать, что ему страшно. Что он не любит эти фестивали. Что в таком месте слишком много случайных глаз, слишком много тех, кто не знает их цены друг другу. Что Нюша слишком хорош, слишком заметен, слишком беззащитен под чужим вниманием. Но Чхве Чанхи посмотрел на него так прямо и так тихо, что все слова в горле вдруг потеряли вес. У Нюши был тот редкий взгляд, от которого спор становится бессмысленным: не упрямство даже, а какая-то светлая внутренняя решимость, почти нежность к собственной свободе. И Сюмин понял, что любимый не капризничает и не играет в смелость. Он правда хочет поехать. Правда хочет хоть немного вынырнуть из своей тоски. Правда хочет доказать себе, что он ещё не растворился в ожидании. Минсок наклонился и поцеловал его в макушку — медленно, почти торжественно. Этот жест был у него вместо согласия, вместо просьбы быть осторожнее, вместо всех тех слов, которые он всё равно бы не сумел произнести так, чтобы не звучать слишком тревожно. — Тогда поедешь, — сказал он наконец. — Но со мной. И без глупостей. Нюша улыбнулся сразу, как будто только этого и ждал, и в этой улыбке была вся его маленькая невыносимая победа над чужой осторожностью. — С тобой — можно, — ответил он, — И пушистика Домду возьмём. Посидит у тебя на ручках, пока я делаю эгьё на сцене. В эту минуту за окном Новодмитровск, неоновый и влажный, шумел своим ночным гулом, а где-то далеко за его окраинами уже начиналась та самая июньская неделя, в которой им предстояло выйти к людям, к сцене, к чужим взглядам и собственным страхам — но уже вместе.