дветысячи семь

      — Одиннадцатый Бэ, проявите хоть каплю уважения к своему классному руководителю, я же на пустое место! — Татьяна Алексеевна хлопает по столу и голос повышает, чтоб хоть как-то внимание подростков привлечь.       Разноцветное месиво 11 б уже не до уроков, не до домашки и не до наставлений Поляковой. Им бы поскорее сбежать от школы, жить свободно, пусть и неделю.       — Я напоминаю вам, дорогой одиннадцатый бэ, что концерт не за горами, и из-за вашего исключительно хорошего воспитания и поведения, почему-то всем занимаемся мы!       Взгляд у Татьяны Поляковой цепкий и строгий, голос такой же строгий, но для ушей приятный, несмотря на непривычный акцент. Англичанка кивает пару раз и продолжает.       — Поэтому, дорогие друзья, сделайте самые простые вещи, не подведите меня.       Класс шумит в ответ, давая понять, что Татьяну Алексеевну они слушают внимательнее некуда.       — Сейчас на физику шуруем, всё записываем, а потом домой шуруйте.       И класс взрывается аплодисментами и криками. Кто-то благодарит Татьяну Алексеевну, кто-то просто радуется тому, что скоро домой, но никто физику не прогуливает, идёт в кабинет, не понуро опустив головы как обычно, а громко переговариваясь в предвкушении скорых развлечений в компании друзей.       На физику все вваливаются одной большой кричащей кучей, так же громко рассаживаются по местам, так же громко общаются до появления учительницы. Любовь Розенберг очки на лице поправляет и тему на доске скрипучим мелом выводит.       — Колебательные движения! — она отряхивает руки от мела и обводит взглядом поверх очков весь класс. — Примером колебательных движений могут служить движения швейной иглы в машинке, качели…       — Ах-ах, — доносятся звуки стонов с задних парт и большинство людей оборачиваются к источнику шума и лицезреют как Кирилл делает своеобразные движения телом, словно он сейчас проникает в парту.       — Батрущенко, — Любовь Розенберг очки снимает и смотрит на Кирилла, — Надо делать плавнее, это уже не колебательные движения, а это у тебя какие-то конвульсии.       — Трах-тибидох! — орёт с другого ряда Саша, а следом за ним смеются и остальные.       — Златовратский, ты так смеёшься, будто всё о колебательных движениях знаешь, хотя я уверена, что нет.       — Так мы про секс или про физику? — подаёт сонный голос с последней парты Дима.       — Храмов, вот скажи мне, что такое колебательные движения? — Любовь Розенберг смотрит на Диму, чешущего голову и старающегося хоть что-то выдавить, облокотившись бедром о свой стол.       — Ну… Это движения… И колебания.       И класс снова заходится в истеричном смехе, а Малышенко и вовсе под стол укатывается, не сдержавшись. А через пару мгновений смех сменяется криком, ведь сидящего на первой парте Артёма выворачивает, и он фонтаном изрыгает свой обед.       — Видимо котлеты сегодня не берём! — Даня хлопает по парте и вскакивает, а за ним и другие ученики несутся на выход из класса под крики Любви Розенберг.       Вилка Рони за шею обнимает и тянет за собой по коридору, а за ними спешит остальная часть чёрно-розовой пятерки, так же развеселённая этой ситуацией, как и весь остальной коллектив 11 Б.       — Ну его и вывернуло! Как из пожарного шланга, улёт! — Туман кричит от удовольствия и подпрыгивает от переполняющих её эмоций.       — Фу, Туман, прекрати, это отвратительно. — Индиго отворачивается от девушки и сама сдерживается, лишь бы завтрак на полу не оставить, как Артём пару минут назад.       — Это же мерзость! — поддерживает Индиго Рони, а Вилка сжимает её в цепких объятиях.       — Ничё не мерзость, реально смехуёчек нормальный словила.       И они, смеясь и фукая покидают пределы школы, вступая в долгожданные осенние каникулы.       На улице уже не тепло совсем, поэтому эмо кутаются в свои курточки и спешат к ларьку, где продают каждому школьнику.       — Как думаете, что Тёма будет делать все каникулы? — Пчёлка руки в карманы прячет и на друзей смотрит.       — Дегустировать столовское меню, — подаёт голос Туман, а её поддерживает Вилка, идущая впереди.       — Ну конечно, когда мать-то повариха…       — Уборка в комнате, помощь родителям, учёба, — подаёт голос Сью.       — И скатертью дорога ему. — Туман рукавом куртки нос пытается почесать, а пальцы замёрзли.       — Ну, тут верно про скатерть подмечено, — подаёт голос Индиго и вся эмо братия смеётся над бедным Артёмом.       А Пчёлка головой недовольно качает, не одобряя того, что над Фокиным все смеются. Она себя руками обнимает и голос подаёт.       — А мне Тёму жалко, — голову на кеды опускает, пальцы в которых уже мёрзнут, — Он же не виноват, что плохо ему стало, а все смеются, представьте как ему стыдно…       Неформалы кивают, соглашаясь со словами Пчелы, и обещают, что над ним больше шутить и смеяться не будут.       Они у ларька останавливаются, ассортимент изучают, хотя знают его уже наизусть. Складываются все вместе, пересчитывают деньги, и Вилка подходит к окошку ларька.       — Здрасьте! Нам два Ягуара, Яблочный Кисс, один Блейзер, один Марти Рей. — Вилка оглядывается на толпу, мысленно проводя расчеты. — Инди, а тебе что? — эмо плечами пожимает, и Вилка берёт что-то неалкогольное.       «Ягуар» — настоящий символ эпохи нулевых. Этот напиток фактически стал синонимом словосочетания «слабоалкогольное пойло». В те годы «Яга» породила миллиард мемов: «пей Ягу, рожай шнягу», «Ягуар»: быдло пьет, нормальные парни ездят» и прочее.       По вкусу он был похож на слегка прокисшую колу, в которую добавили капельку спирта, пять чайных ложек сахара и корень солодки. А стоил всего 30 рублей, что не могло не радовать бедную молодёжь.       «Блейзер» — второй по степени культовости напиток из 2007 года. Если «Яжка» была атрибутом гопников из подъездов или панков, то эту огненную воду почему-то особенно уважали эмо. «Блейзер» был не энергетиком, а водочным лимонадиком с фруктовым вкусом.       Если «Ягуар» при всей его мерзости мог помочь нализаться или хотя бы получить приятный шум в голове, то «Блейзер» — чисто газировка. От алкогольного напитка там только странный спиртовой привкус.       Самое прекрасное в «Блейзере» — названия его вкусов. Например, лимонный в рекламе назывался «польза и экологичность», а апельсиновый — «веселье и дружелюбие».       Казалось бы, безобидный лимонадик, который любили попивать педовки, эмочки etc., хмелев на вписках с последующими весёлыми приключениями.       Благодаря своей доступности и массовости у молодежи конца 2000-х, с ним образовалась целая масса воспоминаний — первое похмелье, первое падение по пьяни, песни, дискотеки и множество различных непотребств.       Самой жуткой версией «Марти Рея» была гранатовая, на втором месте — белый виноград.       В напиток входил спирт и явно сгнившие фрукты. То есть при открывании банки в нос моментально бил запах как жидкости для снятия лака, так и тухлятины. Примерно такой же аромат имеют бомжи. Вкус был соответствующим.       У большинства пьющих его было ощущение, будто ты наглотался ацетона. При этом вместо бешеного прилива сил все ощущали странную заторможенность, как будто выкурил косяк.       Кто-то угорал по «Ягуару» и «Страйку», кто-то — по «Виноградному дню», кто-то — по «Блейзеру», а кто-то любил выступать в роли огромного блендера, заботливо смешивая внутри себя все горючие жидкости одновременно.       Собственно говоря, все тусовочно-вписочные офигительные истории и базировались на употреблении «Блейзера», «Ягуара» и прочих интересных коктейлей.       Весь этот дьявольский алкоголь, несмотря на кошмарный вкус, был любим подростками двухтысячных, в том числе и нашей эмо братией, и прибившейся к ним панкухой.       Особенно они любили по вечерам набрав алкоголя сидеть на лавочках и слушать любимые песни, разрывающие динамики бумбокса. Этот алкоголь стал символом свободы, этот алкоголь стал символом подростковой жизни.       2007 год в нашей истории — особенное время. Это последний год «сытых» нулевых, когда о мировом финансовом кризисе ещё никто не слышал, а зарплаты хватало на всё, что было нужно. Это время некой свободы в интернете, в жизни, в творчестве, наконец, просто в умах тех, кто помнит этот год.       Такое чувство, будто только вчера все слушали во дворах музыку с телефонов, носили огромные скейтерские кеды и ходили к друзьям, у которых был интернет, чтобы записать что-нибудь на диск. Определенно, об этих безбашенных временах есть что вспомнить.       Тогдашним подросткам ничего не стоило выйти из дома с диким начесом, надев на руки и на ноги полосатые гольфы, а глаза красили не только девчонки, но и некоторые парни.       А вот что объединяло сразу несколько субкультур: скейтерские кеды-патрули. Все называли их шузами или тапками. Главной фишкой в этих огромных кедах были широкие шнурки самых разных цветов, и особым шиком считалось умение по-особому их зашнуровывать, например шашечкой. А кто-то даже цеплял на них значки.       Если уж и любили какую-то группу, то скупали все тетрадки, блокноты и журналы с ними, вешали на стену плакаты, на себя надевали футболку с логотипом, и только тогда можно было считаться настоящим фанатом.       Любимые песни и картинки бережно хранили на телефоне и передавали друг другу через ИК-порт.       Если бродить по улицам не хотелось, то шли в клуб, где каждый вечер играла какая-нибудь группа. Клубная культура была в самом расцвете. В одних клубах проводились исключительно рок-концерты и неформальные вечеринки, а в другие смело ходили все подряд, но чаще там были более взрослые люди, нежели совсем юные и безработные школьники.       Из других развлечений были сокс и фингерборд. Тряпичный или вязаный мячик нужно было подкинуть ногами как можно больше раз подряд, а на фингербордах иногда исполняли такие трюки, что позавидовал бы Тони Хоук.       Многие девчонки носили одинаковые вещи, но тогда из-за этого никто не ссорился.       2007-й — это когда «джинсы порезаны, лето», тебе 16, а впереди только хорошее. Просто тогда все то, что сейчас стало привычным, было в новинку и вызывало невероятные эмоции.       Встречи с друзьями случались чаще, прогулки длились дольше, а чтобы собраться не нужен был повод.       Как например сейчас. Неформалы усаживаются на старые лавочки, открывают шипящие банки с слабым алкоголем, чокаются и пьют по несколько глотков.       — А может в карты? — Туман рукавом куртки губы от ядерной Яги вытирает.       — Не. — Рони головой мотает и бутылку Блейзера передаёт Пчёлке.       — Вот вкусная всё-таки штука. — Пчёлка бутылку принимает из рук и глоток делает. — Как говорили у нас во дворе, Блейзер — это апгрейд Вдешки.       Эмо дакают, кивают, поддерживая высказывание Пчелы.

×

      — Тумашка, вот скажи, почему ты, такая глупенькая, маленькая эмо, тусуешься с такой огромной и страшной панкухой. — Кира Юлю между гаражей зажимает, после школы ловит и зажимает, нависает над ней, глаза в глаза смотрит. Глаза у Юльки светятся и пахнет от неё спиртом.       — Ну какой же страшной. — Юля ладошкой по клёпаной кожаной куртке ведёт, а затем плечо сжимает.       — Я и накричать могу, и ударить, и покусать даже. — Кира ближе наклоняется, карими глазами гипнотизируя Чикину.       — Не сможешь. — Юля головой качает и губу нижнюю облизывает, утопая в глазах напротив.       — Не смогу?       — Неа…       Губы в губы, ладошки Юли за ворот куртки цепляется, ладони Киры по-свойски на талию ложатся, к себе прижимают, в надежде растворить эмочку внутривенно, чтобы та всегда рядом была, под боком у Киры.       Медведица языком разрезанным по коляске зубов ведёт, целует Юлю напористо, руководит поцелуем, мычание и полустоны довольные ловит.       Отрываться от сладкой эмо совсем не хочется, но Кира поцелуй разрывает, отступает назад, руки Юли в свои берет. Целует тыльную сторону каждой поочередно и смотритсмотритсмотрит.       — Любовь… — с завистью тянет подошедший к ждущей Тумана компании Сью.       — Любовь… — повторяет Пчёлка расстроено и глаза в землю опускает.       Субкультуры — несчастные жертвы эфемерной моды, нравов, времени и жажды чего-то нового.       Все они рано или поздно появляются, привлекают к себе внимание, обрастают нехилым пластом музыкальных коллективов, чьи певцы одеваются и поют в характерной манере, потом достигают пика, потом выходят из моды, после чего «верные адепты» избавляются от выделяющего их шмота и бегут смывать краску для волос.       Сколько таких субкультур было, сколько будет, но никто не вызывал такого желания сломать нос, как прочно вошедшие в культуру эмо.       Сначала они без спроса попросили имидж у анимешников-косплееров, потом под этот имидж придумали субкультуру с без спроса одолженным названием, и, наконец, подогнали под это название группы, которые у этой субкультуры популярны.       А дальше стереотипная чёрно-розовая истерия, отрощенные челки, эмокор, который по сути появился ещё в 80-х, и толпы эмо-подростков, которые сами не знали, что с этим делать.       Потом эмо канули в Лету, будто их и не было. Ненависть к ним, объединявшая скинов и кавказцев, простых обывателей и мастеров спорта, сменилась на ностальгию и снисходительно отеческие тона.       Некоторые по-прежнему считают, что они отравляли середину нулевых, но, чёрт подери, это была середина нулевых и этого было достаточно, слишком уж благим и тучным выдалось это время, чтобы его не любить. Эпоха радости, открытий.       Но сейчас эмо были неотъемлемой частью общества подростков, их так же кто-то не любил, а кто-то относился спокойно, но любить их было тяжело.       А Кира смогла. Ей нравилась маленькая эмо. Может это от скуки, или ей правда понравилась девчонка, но то, что понравилась стало понятно именно сегодня, в день начала каникул, между гаражей у дома Индиго.

×

      На улице не было одинаково выстриженных бородатых хипстеров в одинаковой обуви и одежде разных оттенков, тогда контингент был гораздо более пестрый.       Джинсы на улицах были разной ширины, начиная от широченных мешков, в которых ходили реперы, и заканчивая колготочного типа узкачами, за которые в особо пролетарских районах могли и побить.       Люди в каких-то странных нарядах не вызывали удивления. У людей были деньги, и потому каждый хотел выпендриться, но по-своему.       Было полно людей, которые катались на скейтах, причем они делали это чуть ли не с середины 90-х, но те, что собирались вместе и делали это по-взрослому, внушали опасения похлеще, чем паркурщики, которых тогда было как собак нерезаных.       Почему-то в 2007-м, глядя на их узкие джинсы, кеды и лохматые головы, у многих возникала ошибочная ассоциация с эмо.       Те, кто не мог обращаться с серьёзным скейтом приобретали фингерскейт — маленькую доску со сменными колесиками, но не для ног, а для пальцев. Это была не единственная странная забава, был еще и сокс — тряпичный мячик, набитый чёрт знает чем.       2007 — эпоха длинных заблёванных очередей в клубы, куда проходили в том числе и самые маленькие. Каждый день где-то проходил концерт, после которого люди шли в ближайший кругляк за большой пачкой «Лейс», которая стоила 40 с чем-то рублей и ещё одним напитком года — блевотным пойлом с устойчивым, как и его краситель вкусом — Блейзер. По сути своей, напиток куда более каноничный, нежели дешевая «Яжка» и всякие «Марти реи».       Хотя кому-то больше нравилась порошковая придурь «Очаковской» баклажки. Хотя зачем она была нужна, если можно было запросто купить 5-литровую дуру «Багбира» на всю компанию, да еще хватило бы на сухарики, которым красная цена 7 рублей.       А чем музыкальная эстрада предлагала побаловать предвзятое ухо молодежи?       Обилием русской музыки, которая попёрла из гаражей и репетиционных точек как пчелы из задымлённого улья. Истеричные коллективы с приставкой «кор» и все в духе времени, с философскими текстами о грусти, смерти и несчастной любви: «Stigmata», «Тонкая красная нить», «Amatory», «СЛОТ», «Jane Air», «Lumen».       Кто-то появился раньше, кто-то позже, но своими страдальческими песнями они попали в дух времени, подчеркнув странную особенность благополучного года — все хотели выпендриться и, устав от благ, сами себе придумать страдания. Поэтому подростки, сидя во дворах, истошно выли про то, что они не доживут до пенсии как Сид и Нэнси.       Альтернатива била из всех щелей, Stigmata сжигала сентябрь, породив воскресший и воспрянувший в наши дни мем. Уже лет 5 все жгут сентябрь, забывая про плачущих убийц. Какое странное, дебильное время, но оно прекрасно.       Сейчас концерты этих групп как отдельное событие, а в ту благую пору их выступления были регулярными и постоянными как походы в школы. Как тут не начать это слушать?       А потом дома переслушать Slipknot, КОЯN, Fall Out Boy, Asking Alexandria, и Lonely day народной армянской группы SOAD. В худшем случае люди слушали Tokio Hotel.       Разумеется, были люди, которые шли совсем другой дорогой. В ту пору как прорвало и высыпало из рога изобилия российских рэперов. Баста, Centr, Гуф только-только набирали популярность, хотя даже в те благие времена успели, что называется прозвучать отовсюду.       Было немало людей, которые в прямом смысле слова слушали все. Были те, кто посмотрев «Властелин колец» в гоблинском переводе увлекались классическим роком, а были и те, кто скорбел по поводу смерти Паваротти.       Но большинство так или иначе слушали стопроцентный хит Мики «Relax», заслушивались своеобразным вокалом барбадосской ставленницы Jay-Z Рианны, которая своим хитом «Umbrella» буквально порвала всех в клочья, фанатели от Тимберлейка и ассоциировали слово «Тимберленд» с именем репера, а не обувью. Большинство людей даже знало как выглядит Гвен Стефани, что не делает её хорошей певицей.       Главное, в череде всех певунов не забыть главную страдалицу 2007-го — певицу со странным именем Максим.       Кстати, в ту пору почему-то всегда кого-то били, и не только плаксивую чёрно-розово-патлатую субкультуру, хотя многие избивали их потехи ради, видимо, относясь к процессу как к охоте.        Юлю били всего пару раз, всё-таки бегала она быстро, а прыгала высоко, поэтому догнать шуструю педовку было тяжело. Один раз правда поймали и обстригли, а та как психанула, сбрила свои длинные волосы.       Мама ругалась тогда страшно сильно, а Юля довольна собой была страшно как.       Мама у Юли вообще женщина была строгая, не терпела всей этой неформальности дочери, не поддерживала её в этом направлении.       Зарабатывала мама хорошо, поэтому пару раз в год в Турцию летала, тогда Юля дома сидела с младшим братом и бабушкой, а мама с папой всегда привозили ей из Турции новенькие узкие джинсы.       Сейчас мама дома была, но Лизе остаться с ночёвкой разрешила, знала ведь что дома творится у девочки, поэтому и разрешила. Накормила, постелила в Юлькиной комнате.       Девочки совсем тихо лежат, переговариваются. Юля Лизу по волосам гладит, рассказывает о Кире, а та глаза прикрывает, убаюканная голосом Тумана засыпает, сквозь сон слыша громкие голоса за стенкой.

×

      Просыпается Лиза от криков, громких и совсем рядом, практически над ухом. В нос бьёт запах сигарет, а в ухо громкие голоса. Индиго глаза открывает и застаёт Юльку, кричащую куда-то в коридор и торопливо складывающую вещи в рюкзак. Она замечает, что Лиза проснулась, и помогает ей собраться.       Легендарный, ставший мемом 2007-й — это не столько дата, сколько символ свободы, юности и надежды на то, что наконец-то жизнь налаживается, и вот-вот всё будет хорошо.       Юля с мамой за свободу боролась постоянно, а та кричала и тыкала в то, что Чикина неразумный подросток.       Юле бороться с мамой надоело, поэтому вещи летят в рюкзак и почтальонку, а сама Юля уже решает куда сбегать.       Тянет Лизку в подъезд за собой, ловя в спину крики матери, мол, можешь уходить и не возвращаться.       И Юля думает, что это лучшее её решение, и что в этот раз она точно не вернётся, а если и вернётся, то только за вещами.

×

      Геля кеды чёрно-розовые стягивает, следом куртку теплую, но пока что ещё не зимнюю, вешает её на пустую вешалку и в квартиру проходит.       В помещении пахнет пивом, дешёвыми сигаретами и духами с гвоздикой, которые так любит мама Гелечки. Они въедаются в ткань, пропитывают своим ароматом волосы, оставляют этот едкий запах даже на коже тела женщины.       Геля терпеть не могла запах, исходивший от матери, и объятия её она тоже терпеть не могла. Та прижимала к себе Новосёлову исключительно перед людьми, а за их спинами звала её падалью разноцветной, неспособной ни на что.       Ангелина слова впитывала в себя, точно губка, со слезами на глазах, но это только первые пару лет, потом отдача началась, и теперь мама Гели плакала, сидя на кухне.       У них с мамой ничего общего кроме фамилии и вкуса на не тех парней и не осталось, и то, фамилию мама Гели быстро сменила, выскочив замуж за нового мужчину.       А вот с мужчинами было сложнее. Новый муж выпивать любил, курил как паровоз и работал два раза в год, в лучшем случае. А ещё с рукой тяжёлой был.       Уж больно любил оставлять удары на теле матери Гели, а вот сына их общего не трогал никогда, любил мальчишку, растил свою точную копию.       — Гель, ты? — его голос, прокуренный и неприятный для нежных ушей эмо, звучит из гостиной, оттуда же где шумит телевизор.       — Я, — коротко произносит Геля и в комнату свою направляется.       — Сюда иди, Гелечка. — он меняет позу, отчего старый диван громко скрипит.       Ангелина останавливается, и стоит, тихо-тихо, кажется даже дыхание задерживает, лишь бы он не услышал её, лишь бы увлекся происходящим на экране телевизора и забыл о замеревшей в темноте Гелечке.       — Пигалица кривоногая, сюда иди. — голос звучит рассержено и Ангелина сдаётся.       У неё ноги, вообще-то, не кривые. Пускай не такие длинные как у Вики Приходько, но ровные и красивые. И эти ноги несут её сейчас к пьяному мужчине, развалившемуся на диване.       — Гелечка. — от одного только мерзкого голоса Геля хочет желудок опорожнить прям на месте. — Твоя мама на ночной смене, а мне так холодно, полежи со мной, пожалуйста, прошу тебя, согрей меня.       Он руки волосатые к ней тянет, хватает за запястья с разноцветными напульсниками, ближе к себе Пчёлку тянет. Она лицо за чёлкой прячет, не показывает слез, что наворачиваются на глаза.       — Гелечка. — он на диван рядом с собой усаживает, одной рукой за запястье держит, а второй аккуратно ноги касается, сжимает ляжку, обтянутую полосатыми колготками, а затем гладит её медленно.       — Миш, не надо… — она голову даже не поднимает, уже запомнила, что ни мольба, ни угрозы, ничего не поможет, наоборот ему так веселее будет, но надежду вразумить на теряет.       — Надо, Гелечка, как я без любви буду.       Рука, что на ноге лежала вверх ползёт, юбку задирая и пробираясь к резинке на колготках. Он их стягивает до колена и изучает нижнее бельё девочки.       — Ну пожалуйста…       Шлепок. На щеке алеет след от ладони, мужчина опрокидывает Ангелину на диван, прижимая сверху своим телом, дышит перегаром ей в лицо, сжимая над головой запястья.       Геля знает, что если вырываться будет, то ещё удар получит, поэтому тихо скулит только, да глаза под чёлкой прячет, про себя думая о том, что ей бы умереть прямо сейчас.       Его рука сухая и грубая, под водолазку Гелечкину проникает, грудь через бюстгальтер сжимает грубо, горошинку соска зажимает между пальцев. Затем ладонью скользит ниже, к кромке трусов. Сам пытается в губы поцеловать, но промахивается, после чего на шею спускается, и целует, неприятно щекоча щетиной.       Его рука штаны свои приспускает, а вторая Гелю наверх тянет, заставляя сесть, а потом на пол, на колени. Геля думает, что задохнуться сейчас хочет, в тот же момент, что мужчина в горло толкается грубо.       Через несколько минут он обратно поднимает её, на диван толкает, вниз лицом. Входит грубо, на всю длину, а затем двигается резко и быстро, на давая привыкнуть.       Геле мерзко, больно и сухо. Сухо, но не на лице. По щекам слёзы горячие стекают. Слёзы от боли, от безразличия и от нечестности судьбы-злодейки.       Он толкается ещё пару раз, выходит и кончает на спину Новосёловой. Хлопает её по попе и поднимается, выходит на балкон курить, а Геля встаёт, идёт в ванную. Воду горячую набирает и наконец плакать себе позволяет, тихо тихо, но горько так, как никто другой и представить себе не может.       Она мочалкой трёт, в надежде снять слой кожи, до которой касался мужчина. Она лицо трёт, косметику в перемешку со слезами по щекам размазывая. Она по волосам проводит и с головой под воду уходит, зажимая нос рукой.