дветысячи семь

      В конце знойного дня дождь намочил редкими каплями дороги, омыл жухлую траву, и всё, что было перед глазами, — преобразилось под низким грозовым небом. Стало темно: воздух смещал взгляд прозрачными наслоениями, воздух окруженный; родился тотчас запах как долгожданная прохлада, встал, соединяя дождевым привкусом и привкусом острого разнотравья небо, землю, лес, дома, школу…        Сумерки – такое время, когда вроде и не ночь, но уже и не день. Природа в спокойном освещении вечерних красок и фонарей. Она ещё не уснула, но уже расслабилась. Солнце прощается с землёй, скрываясь за горизонт и окрашивая небо. Уже появляется призрачная луна. Сумерки зажигают звезды, которые, просыпаясь, вспыхивают одна за другой. По небу разливаются розовые, фиолетовые краски ночи, постепенно переходящие в синеватые, которые становятся мрачнее и мрачнее. В этой темноте контуры деревьев расплываются в пустой бархатной синеве.       Кажется, что в мире все звуки приглушены, если это конечно не суббота, наполненная шумными вписками. Каждый лист, упавший с дерева, будто со звоном разбивается в этой тишине. Но следом притихла вся природа, стала готовиться ко сну. И всё вокруг впадает в безмолвие. В воздухе повисает тишина, чувство полного умиротворения и восторженности этой чудной палитрой, разлитой по небу.       Ночь в это время таинственна и прекрасна. Но каким бы хорошим ни был день, он всегда кончается. И сумерки его превращают в сказочное мгновение. Будут другие закаты, сумерки, но этот миг неповторим. И хочется запомнить, уловить, запечатлеть этот миг «между прошлым и будущим».       Курск готовится ко сну. Взрослые постепенно возвращаются с учёбы или работы, дети заканчивают делать домашние задания и садятся ужинать или выходят прогуляться с домашним псом. Все уже расслаблены и их никуда не несёт.       — Степан, — произносит прокуренный мужской голос. Он руку протягивает Лизе и улыбается губами.       — Приятно познакомиться. — неприятно. Мужчина отталкивает всем. Внешним видом, речью, да даже запахом спирта, дешёвых сигарет и чего-то орехового, что-то знакомое, но при этом далёкое.       — Лизе завтра в школу, пусть спать идёт. — мать девочку в коридор выталкивает, а та и рада, что скрыться удается. Она дверь закрывает за собой, подушку на голову кладёт, лишь бы сквозь сон не слышать ничего.       Хочется, чтобы дождь кончился, но время уже за полночь, а он не прекращается, наоборот только усиливается. Ветер гнёт деревья, молния и гром пугают маленьких детей и заставляют их жаться к родителям от страха.       А Лизе жаться не к кому. Она взглядом в потолок уткнулась, лежит и втягивает еле различимые запахи её комнаты. Запах духов любимых, запах дерева и запах папы.       Папин одеколон пах не спиртом, а чем-то родным и приятным. У Лизы от него только и осталось, что запах, да олимпийка его старая, в которой он в своё время её на руках носил.       Отца рядом не было и жаться было не к кому. Бабушка укатила на смену, мать стала таким чужим человеком, что и описать нельзя, и остался у Лизы только мозг её, да воспоминания из детства, сменяющиеся в голове, словно слайды презентации.       В детстве ей нравилась легенда про двуглавых птиц: У них было одно тело, два крыла и две головы. Но хладный бог, видимо от скуки, решил разделить их, оставив половинки одного целого без возможности снова подняться в небо.       Рядом с ним Лиза чувствует себя птицей без крыла. Чувствует, как по той разорванной её части проходит пронизывающая, фантомная боль. А бог улыбается. И эта его улыбка — самая большая насмешка над ней и над всеми теми чувствами, что она вливает в его израненное временем сердце.       В такие моменты хочется закричать о том, что готова забрать всю боль, готова любить за двоих, готова дышать и готова сражаться с ним заодно. Но Лиза молчит и всего лишь улыбается ему в ответ, принимая и это испытание на свою долю.       В этих красках вечера, вместе с наступлением ночи, наступает и нечто таинственное, что-то даже мистическое. С окраин города к центру сползается туман, который завис над городом на всю ночь и даже утром он не исчезнет, оставаясь непроглядной пеленой над городом.       — Первый туман, ещё одиннадцать до морозов. — мать чай впервые с утра пьет, а не водку.        С раннего утра дождь. Он ровно прохладен. Быть в дожде — ощущать водянистую пыль, чувствовать беспрерывные его капли на лице при ходьбе — привычно разгоряченное тело и под ногами поддающуюся мягко землю или скользко-жидкую грязь… Быть в дожде — видеть мир меньшим, а себя почти без границы с природой…       — Оденься там во что-то потеплее, да поприличнее. Стёпа в школу отвезёт.       Настя тарелку с густой овсяной кашей перед Лизой ставит и чай в кружке. Лиза думает, что мать туда точно плюнула, ведь не может быть всё так хорошо.       Она молчит всё утро, молчит, пока Степан везёт её в школу, только кивает, угукает или мычит, выражая несогласие. В его машине пахнет неприятными вонючками, свисающими с зеркала.       Она из машины выходит и в школу идёт, уткнувшись носом в шарф, а взглядом в мокрый асфальт утыкается и шаркает ногами по нему.       Впереди уроки, которые не хочется посещать от слова вообще. Не хочется сидеть там целый день, а после уроков ещё и рисовать плакаты, но она заходит в здание родной сорок седьмой.

×

      Уроки давно кончились и начались любимые учениками кружки и секции. Спортивная секция, клуб настольных игр, школьная газета. Все эти кружки и секции снова начинают свою жизнь с последним звонком с урока. Инди никуда из школьных клубов не ходит, разве что может заглянуть иногда в кабинет информатики, где сидят пару знакомых задротов. В основном она слоняется по школе, уткнувшись носом в пол, или катается на скейте недалеко от школы, но не сегодня.       — Есть что-нибудь пожевать? — Кристина прям на парту садится и ногами в воздухе болтает.       — Голодная? — Лиза следом заходит и сумку на парту скидывает. — Тоже нормально не позавтракала.       — Тебя кто привёз утром? Машина знакомая. — Кристина в руках кисточку крутит и в спину Лизы смотрит, как та воду в стаканчик набирает, а затем к парте несёт, лишь бы не расплескать ничего.       — Мамин мужик новый. Степан вроде.       — Степан? — Кристина брови хмурит и кисточку откладывает.       — Ну да…       — Пизда. — Кристина с парты спрыгивает и стаканчик с водой из рук резким движением выхватывает.       — Шума, ты чего?       — Ничего, блять. Нахуй нам сегодня собираться, если никого нет? Иди домой к мамаше-шлюхе.       — Кристин, ты чего?..       — Ничего, отъебись, а. Правильно, что вас потихоньку истребляют, надеюсь так и до твоей мамаши-подстилки дойдут.       Шумахер дверью хлопает с такой силой, что у Лизы что-то внутри разбивается с громким звоном, а на глазах появляется влага. Ей не обидно за себя, ей за других обидно.

×

      — Нахуя она это сказала? — Туман дёргается и недовольно брови к переносице сводит, хмурится и сигарету к губам подносит.       Инди плечами пожимает и камушки попадающие на пути ногой пинает так, что они улетают далеко вперёд.       — Странно это, — подаёт голос Медведица, сжимая свободную от сигареты руку Тумана, второй очки с лица снимая. — Не нравится мне это. Кису давно не видно нигде, не нравятся мне такие совпадения.       — Киса?       — Ну да. — Туман щелчком бычок откидывает и к разговору присоединяется. — Высокая такая, волосы во все стороны, яркая такая и уши торчат. — её голова теперь к панку поворачивается. — А что с ней?       — Трубку не берёт, дверь не открывает, на сообщения не отвечает.       — А может это и вправду Шумахер и её лысые парни нас потихоньку выживают из Курска?       — Может и не может, но узнать надо. — блондинка рукой в карман куртки кожаной ныряет за мобильником и номер набирает.

×

      Хиккан ладонь Лизину сжимает, слушая рассказ её внимательно, пока они идут по скверу у Лиры. Она рассказывает о произошедшем сегодня, размахивая руками и эмоционируя.       — Да пошла она, грубиянка. — он останавливается и руки на плечи Лизы кладёт. — Ты умная и красивая, не думай о ней.       Девушка кивает и улыбается. Тёплое тело напротив греет своими касаниями. Хочется прижаться к мужчине напротив и стоять так, прикрыв глаза и приоткрыв душу.       — Э, бля, Литруха, смотри кто тут! — неприятный голос слышится откуда-то со стороны.       — О, ёпта, знакомая шмоня. — они ближе подходят. — Ещё и с подружкой. Или это пидор патлатый?       — Может обе пизды получить захотели? А то в прошлый раз не фортануло, не удалось.       — Ёпта, да я клянусь, сегодня целым ни один нефор не уйдёт.       Две мужеподобные девушки движутся в сторону пары, замершей перед ними.       — А ну отошли. — из кармана Хиккана появляется складной нож, направленный в сторону гопников.       Бойцами они и так были хуёвыми, что уж говорить о борьбе с холодным оружием.       — Да ладно, чё ты, не кипишуй. — Рембуха руки в защитном жесте поднимает и шаг назад делает, следом и Литруха отступает. Они ещё что-то говорят и вовсе уходят, оставляя пару вдвоём.       — А ты, оказывается, герой, Хиккан.       Сухие губы касаются кожи щеки колючей из-за бороды.

×

      — Будь осторожна, ладно? — Жанна в очередной раз хмурится, окинув дочь обеспокоенным взглядом.       — Не волнуйся, мам, — Кристина улыбнулась детской, беспечной улыбкой, — Всё со мной будет хорошо. — она заключает женщину в мимолётные крепкие объятия, выслушивает наставления и, забрав свой рюкзак из рук матери, уходит в нужную ей сторону, то есть, к гаражам.       С каждым шагом она сжимала лямку рюкзака сильнее. Её голубые глаза внимательно осматривают улицу по сторонам, выискивая хоть какой-то намёк на своих ребят. Где-то из-за сухих кустов, совсем рядом, раздаётся шум, и через секунду в ту сторону уже летит камень и попадает в дерево.       В тени мелькнул женский силуэт, в чёрной кожаной куртке и следом со свистом летит ещё один камень, который тоже врезается в дерево. Женский силуэт захихикал и скрылся, а русая девушка, пытаясь понять, кто это был, пошла вперёд, вечно оглядываясь.       — Когда-нибудь глюки меня доведут до могилы… — бубнит девушка. — Теперь я понимаю, почему мама отговаривала меня тогда, когда я впервые пошла с отцом сюда ночью. — осмотревшись в последний раз и убедившись, что никого нет, она пошла дальше, держа кулаки наготове.       — Думаю, ты думала своей очаровательно-красивой, но действительно глуповатой головой. — голос доносится одновременно ниоткуда и повсюду. Неизвестно, где именно находится говорящий. Кажется, что он произносится прямо в голове. Её голос медленный, она произносит чуть ли не каждую буковку, но при этом произносит это быстро. В голосе явно слышна досада.       «Слышу звон, но не знаю, где он…» — проскакивает мысль в светлой голове, пока она пыталась понять, кто и откуда говорит.       Одна из веток хрустит под её ногами, и, решив, что хватит скрываться, она выходит из укрытия прямо перед девушкой.       — Какие планы на вечер? Отпиздить и закрыть в гараже очередного неформала? Спрятать труп?       — Что ты тут забыла? С кем пришла? Вас много? — Шумахер страх не показывает, рукой только в кармане куртки нащупавая холодное оружие.        Всё произошло так быстро, что она не успела толком ничего понять. Не поняла, как перед ней оказалась блондинка. Не поняла, каким образом оказалась зажата в круг из трёх панков. Но поняла одно — она влипла. Серьёзно влипла.       — Тут нас трое, — выделяя «тут», спокойно начала отвечать на вопросы девушка, так же спокойно смотря в глаза напротив, — Гонзо, Трепло и я. Остальные разделились по городу. Мы ищем трупы, — и мы упустим момент, что панкуха здесь сейчас, чтобы труп добавить.