"— Утопить бы тебя, шизанутый. Да жалко руки марать."

Подмосковье 199X год.

В ту осень погода была премерзкая. Проливные дожди щедро проходились по всему миру, с лихвой отыгравшись и на стране, занимающей теперь не одну седьмую, а одну девятую часть суши. Граждане этой страны не видели ни малейшего грамма просвета и ни капли надежды на что-то хорошее в своём будущем, а сама страна вообще не понимала — почему до сих пор живёт, может вольготно дышать, передвигаться, мыслить, а самое главное — вспоминать былое. Иван Брагинский — ныне являющийся воплощением Российской Федерации, но уж точно не РСФСР — впервые за всю свою более чем тысячелетнюю историю малодушно помышлял о смерти, желая скинуть с себя «бремя ответственности» за жизни своих людей. Он действительно устал. Всё, жизненно важный ресурс исчерпан. Трудоголик своё отпахал — полно мучить умирающего. Мужчине хотелось простого человеческого… Например, приятной смерти, скажем, во сне или в лихорадке. Даже такое было всяко лучше безыдейного существования с сомнительным руководством, потерявшим весь свой патриотический дух и значительно обнищавшим несчастным народом, без семьи, добровольно от тебя отказавшейся и бросившей при первой же возможности «пожить лучше, покрасивше», с ещё одной сволочью, живущей с тобой под одной крышей, да при каждой удобной возможности окунающей тебя лицом в грязь. Кстати об этой сволочи. Гилберт Байльшмидт — он же Экс-Пруссия, он же Экс-ГДР, он же именуется ныне таким ненавистным для него обращением «Калининградская область», он же Великий (потерявший всю свою суть, силу и государственность, а значит вес на мировой арене.) — проживал с Брагинским в одном заметно опустевшем доме по собственной воле, если можно так сказать. Сам же Иван ясно видел — пруссу некуда было идти, некуда было возвращаться. Его территории были распиханы по четырём государствам, из вариантов, где же проживать, самыми относительно приемлемыми были лишь два — у Людвига или же у самого русского. Первый был приятен, но столь недостижим, что именно это вводило Гилберта в сильнейшую степень отчаяния даже больше, чем вариант окончательно уйти из жизни на руках у «глупого русского Ваньки.» Младший брат бы не отказал пруссу в сожительстве, не подумайте. Просто Байльшмидт был бы для Германии бельмом на глазу, обузой, кем-то сродни домашней мебели или же послушной домашней собаке. Кем-то значительно ниже его по положению. Кем-то жалким, недостойным излишнего внимания. «Всего-то вздорный старший брат кутила, совершенно нерациональный дурачок без своего призвания.» И Гилберт всё это прекрасно осознавал, потому выбрал гораздо более меньшее из зол — проживать с бывшим врагом, уж точно не другом и совершенно точно не близким человеком под одной крышей, доводя того каждодневно до ещё большей степени самобичевания одними только словами. Их «отношения» были завязаны на обоюдной ненависти, подкреплённой историческими ситуациями и некой, с позволения сказать, «любви». Под этим безумно трепетным словом в данном случае следует понимать именно созависимость, тягу друг к другу от безысходности, взаимных проблем с доверием и собственным ментальным здоровьем. Совершенно нездоровое и наглухо ебанутое чувство, когда ты ненавидишь объект своей привязанности, но без него уже жить не можешь, в силу жизненных обстоятельств и потому, что твой уже давно «побитый» мозг так приспособился к сосуществованию с этой личностью. Но самым нездоровым во всём этом круговороте взаимной неприязни, граничащей с около-мирным сосуществованием было то, что и Иван и Гилберт прекрасно всё понимали. И неправильность их связи и невозможность от всего этого сбежать, скрыться, уйти. Их обоих, на данном этапе, всё устраивало. Первый приноровился получать моральные и физические «тычки» от второго, смирившись с неизбежностью всего происходящего и желая поскорее расстаться с жизнью, а второй был щедр на жестокие фразы из-за неудовлетворённости собственным положением. Нет, ну правда, где это видано, чтобы Великий жил с таким морально разложившимся, всеми покинутым ничтожеством в одном доме, делил с ним и пищу и постель… Итак, в это очередное осеннее утро Брагинский желал бы не проснуться вовсе, однако ж с трудом открыв сонные очи, безразличным взглядом окинул спальню. Место слева, на кровати, пустовало, а проведя по нему ладонью, мужчина умозаключил, что пустует-то оно относительно не так долго. Видимо его сердобольный сосед вновь поднялся ни свет ни заря, не желая лежать рядом с ним более положенного — достаточно и того, что они вообще спят вместе. Сил вставать не было совершенно — да и стоило ли утруждаться? Есть не хотелось, да и нечего, на улицу, даже на крыльцо своего частного двухэтажного уже пустого и обветшалого домишки не выйдешь — дождь льёт со вчерашнего вечера, ни на секунду не замедляясь, того и гляди грозясь устроить Великий потоп 2.0. — а значит в пору было бы и поваляться подольше. Только-только свыкшись с мыслью вновь отключиться на пару дней беспробудного «дремания», Иван вспомнил — к нему сегодня в столицу с внеочередным визитом должен был явиться Джонс, на пару со своими с головы до ног набитыми «демократией» дипломатами. Настолько, что Ваньке думалось и вместо внутренностей у них были бы листы из Американской конституции, а конкретно главы, сплошь и рядом усеянные строчками о незыблемости гарантий прав и свобод человека. «Что ж, планы меняются даже без моего желания, хотя… Вроде это и не ново — раньше ведь тоже часто что-то случалось против моей воли. Ха-а… Да, бывало… Ладно, Альфред так Альфред… По-моему, ещё и Наташа хотела мне позвонить… Не помню.» — мужчина, вновь погрузившись в свои мысли, кое-как поднялся с кровати, нашёл в шкафу полотенце и поплёлся в ванную. На часах было около пяти часов утра, а встреча была назначена на пол восьмого, потому у него ещё было предостаточно времени привести себя в порядок. Стоя под прохладными струйками воды из душа, в голову лезла всякая странная чернуха. Хотя, посещала она Иванушкины мысли и в любых других местах, но в ванной почему-то чаще всего. Наконец-то умывшись, вновь натянув на себя свои же домашние вещи и слегка высушив белобрысые иной раз непослушные вьющиеся, хоть и короткие волосы на макушке, русский вышел из ванной комнаты. Жутко хотелось выпить пару-тройку кружек заварного чёрного чая, который, в отличие от любого другого продовольствия, никогда не заканчивался в этом доме. И с этим желанием, Брагинский направился в сторону кухни, с которой доносились некие шкварчащие звуки. Шкварчала, как оказалось, непонятно откуда взявшаяся у немца картошка, да чайник мирно посвистывал на плите. Ваня вымученно улыбнулся своим мыслям. При любых других обстоятельствах он был бы искренне рад думать, что всё действительно налаживается — вон, немчура ж тут, внешне духом не падает. Однако в реальности мужчине было известно — не падает, потому что со дна и не поднимался. Ничего не налаживается, а если и начнёт, то не скоро, да и сильно их личные взаимоотношения не изменятся. Из потока депрессивного сознания русского вывел такой родной и до одури неприятный в последние дни голос Байльшмидта: — Проснулся наконец-то? А я уж подумывал в ритуалку звонить. Может они бы тебе скидку сделали, как ветерану Куликовской битвы, ксе-се-се… Мда-с, ты сегодня выглядишь паршивее, чем вчера, простыл? Даже не смей, я с твоими микробами возиться не собираюсь, сам себя лечить будешь. — И тебе доброе утро, Гил… — русский совершенно не заметил, как перед его носом на столе уже появилась тарелка с жареной картошкой, а справа от неё чашка с тёмной травянистой жидкостью. — Оно перестало быть добрым ровно в тот момент, когда я узрел твою физиономию… — усаживаясь напротив Брагинского, отпив немного своего чая и собираясь уже приняться за такой несколько вредный перекус утром, немец спрашивает — Во сколько сегодня уматываешь? — Скоро. У меня в пол восьмого встреча. Хотя я бы пожелал её пропустить. — почему-то аппетит всё никак не желает нагрянуть, потому Ваня как-то лениво ковыряется ложкой в своей тарелке, чем знатно подбешивает прусса. И об этом русский был прекрасно осведомлён, потому продолжал. — Ну ясное дело, тебе дай волю — вообще хуй забьёшь на свои прямые обязанности, лодырь. — стараясь подавить рвущееся изо всех сил раздражение, Байльшмидт в меру громко спрашивает — С кем хоть встречаешься? — С Джонсом. — Ксе-е-е, этот день определённо проклят. — нервная усмешка и аппетит у немца точно так же пропадает — Разговариваю сейчас с одним триколоровым мудаком о другом звёздно-полосатом мудаке. Дожил, Великий, называется… — Как ты к себе самокритичен. Будь проще, скоро в этом доме на одного «мудака» станет меньше. — усталая полуулыбка вновь заиграла на лице Брагинского, мужчина вновь отпил чай, все же решив сегодня ограничиться только им. — А кто тебе разрешение дал помирать, а, жалкое ты создание? — истеричная интонация, некая наигранность в голосе отлично маскировали чужую неуверенность, в купе со страхом и раздражением — Ты спокойной смерти во сне, лёжа в своей постели не заслуживаешь. Впрочем, как и многие наши. Да, как и… — Экс-Пруссия был неожиданно прерван. — Как и ты? — такой проницательный взгляд сиреневых очей столкнулся с недоумённым и несколько злобно-испуганным взглядом алых глаз белобрысого от макушки до пят немца. Было бы ошибочным считать, что Гилберт не сможет парировать эту зрящую в корень мысль русского: — В сущности, да, поскольку Великий уже «мёртв». Так что вторая смерть мне не грозит, обломись. — ехидная усмешка, дабы привести в чувство самого себя же — Буду до конца твоих поганых деньков маячить у тебя перед глазами и портить тебе жизнь. Будь благодарен, что я всё ещё здесь, а не… — и вновь «защищающийся» русский прерывает его. — «А не» где? Тебе ж некуда уйти и некуда вернуться, тебя, как и меня, никто не…! — очередная сильно бьющая по и без того нестабильному моральному состоянию Байльшмидта реплика была прервана, не будучи доведённой до конца, резкой и звонкой пощёчиной, которую русский ощутил особенно хорошо, даже лучше, чем чужое отчаяние, точно витавшее в воздухе на этой небольшой кухне. Гилберт поднялся со своего места, уже откровенно злясь и крича от такой бестактности своего ненавистного горе-собеседника: — Не смей, блядь, сравнивать меня с таким жалким ничтожеством как ты! — однако прусс довольно быстро приходит в норму, вновь усаживается за стол, отпивая уже заметно подостывший чай из кружки и добавляя — Уёбывай уже на свою работу, пришибленный. Брагинский молча встаёт из-за стола, собираясь покинуть комнату, но буквально у её порога оборачивается, произнося: — Не скучай тут сильно. — Больно надо мне по тебе скучать! — уставший хриплый голос звучал уже не так грозно, как пару мгновений назад, потому как он был именно «уставший», в значении «заебавшийся». Иван не появится дома ещё очень долго, буквально до самого позднего вечера. И Гилберт несказанно этому рад.

* * * * * *

Дождь не намеревался останавливаться или хотя-бы замедляться. На дворе уж была тёмная ночь, а он всё бешено барабанил по стёклам своими грузными каплями. Репетиция «Всемирного потопа» проходила на редкость бурно, с размахом. Брагинский действительно вернулся чуть ли не за полночь, весь мокрый и продрогший от дождя, действительно «пришибленный» в духовном смысле, как ранее, ещё утром выразился немец. Мужчине хватило сил стянуть с себя насквозь промокший шарф и точно такое же пальто, а на большее — нет. Потому вымотанный и морально истощённый русский, с совершенно «пустой головой» оперевшись об стену, сполз по ней, присев на коридорный пуфик. Нужно было взять себя в руки и подняться на второй этаж, в спальню, переодеться в домашнее и тогда-то в кой-то веки предаться долгожданному сну дня так на три, а то и четыре. Однако кому это было нужно-то? Ване в какой-то момент вновь появившихся рассуждений подумалось, что можно поспать и в прихожей, вот так вот, сидя. Ну пускай мокро и холодно, пусть — когда это ему-то, России, чёрт побери, мешал холод? Даже если он и заболеет, тем лучше, хоть откинется быстрее. Этим-то он не только себе лучше сделает, но и всему миру окружающему. Появится на его осколках новое, более сильное государство, способное… И вновь поток бредовых рассуждений был грубо прерван чужим хриплым сонным и в меру возмущённым голосом: — Блядь, Брагинский, какого чёрта ты тут уселся? Пиздуй переодеваться, не разводи сырость, тронувшийся! Пара мгновений да довольно грубых тычков — и вот Россия уже сидит переодетый и относительно сухой в спальне, а прусс точно дыру пытается в нём просверлить своим грозным взором. Ваня, прекрасно понимающий, что же его сейчас ждёт, начинает данный разговор первым, внезапно опрокидываясь на кровать, как бы меняя положение с сидячего на лежачее: — Что-то не так? — Ха-ха…"что-то»… Всё не так, глупый ты русский. — болезненный смешок, Гилберт присаживается на край кровати, рядом с лежащим. — А конкретнее сказать можешь? Я по глазам читать не умею. — А лучше бы умел, дурень. Потому что по моим сейчас отчётливо видно, что кое-кто своим непониманием действует Великому на нервы. — Если бы ещё этот «Великий» умел изъясняться по-человечески, без всех этих «угадаек по глазам» — счастью глупого русского не было б предела. — Блядство, как же ты не выносим, Брагинский… Ты всегда таким недалёким был или это так на тебя повлиял разлад с твоими дорогими сёстрами? — Бам! Один выстрел и точно в цель, ведь тема сестёр и их ухода для русского была особенно болезненной и немец слукавил бы, если б сказал, что не был об этом осведомлён. — Гилберт, уйди. Оставь меня, ради Бога… — русский прикрывает лицо правой рукой, потирая переносицу и лишь после смотрит внимательно, даже как-то оценивающе своими аметистами на встрепенувшегося от своей «моральной победы» в их личной невидимой игре немца. — Вот оно как… — усмешка и сквозящая в насмешливом тоне голоса грубоватость — То есть, как стелиться под меня, точно шлюха, когда приспичит, так это пожалуйста. А как поговорить серьёзно и выслушать меня, так «Гил, уйди», «Гил, отстань». Нет уж, давай объясню тебе, тугодуму, что ж меня так раздражает. И я не закончу этот разговор, пока не услышу хоть что-то более-менее правдивое о том, что вообще между нами происходит. —… Ну, можешь и не уходить, мне больно нет дела, будешь ли ты на меня спящего смотреть или нет, немчура извращённая… — попытка абстрагироваться от всей ситуации неуместным переводом всего в шутку русскому не удалась, потому следовало разложить всё по местам, даже если не хотелось. У Ивана просто не было выбора и права на отказ, это он уж смог прочесть в чужих огненных рубиновых очах. —Да только между «нами» всё более чем кристально ясно. Ты один и никому не нужен, ровно так же, как и я. Как бы тебе не было мерзко сравнивать нас, но это так. Ты можешь веками убегать от этого факта, только вот он никуда не денется. Мы с тобой похожи и твоё самолюбие это задевает. Вот и всё. Ты не любишь меня, это очевидно. Просто кое-кому страшно «доживать» в одиночестве и я могу тебя понять. Мне…тоже страшно. — в какой-то момент пытаться сдерживать свою боль становится слишком сложно, однако Ваня старается, совершенно точно не собираясь дать волю слезам при Байльшмидте — Т-ты…ты действительно был прав, я не нужен своей семье теперь, когда стал слаб и… Правда в том, что ты такой же. Более нам не о чем говорить. Просто смирись и доживай спокойно. А ещё лучше — поезжай наконец к Людвигу, доставь мне хоть немного удовольствия помереть в одиночестве, без твоих подначек и без твоей ненависти, потому что я… — сдержаться всё же не вышло. А вот прикрыть лицо обеими руками вполне себе. На какое-то время в спальне воцарилось молчание, сопоставимое разве что с гробовой тишиной. А после, всё так же прикрывавшему лицо Ване была слышна какая-то возня и сказанная хриплым шёпотом просьба, — больше походившая на требование — «Подвинься, хренов русский.» Опять возня, скрип чуть просевшей кровати — и вот уж слева от него развалился немец. Молчание не могло длиться вечно, это было ясно обоим никудышным во всех смыслах воплощениям. И первым его нарушил Экс-Пруссия: — На улице пиздецки дождливо. Может затопить к чёртовой матери весь земной шар. А что, было бы славно… — сменилась тема и сменилась вся атмосфера их разговора, немец достаточно буднично, совершенно не удивив русского, переплетает свою руку с его, а после зевает сонно. — Да я и гляжу, как ты рад. Легко так говорить, когда ничего материального за душой не имеешь. — зевота, однако заразительная вещь. — Утопить бы тебя, за длинный язык, шизанутый. Да жалко руки марать. — усмехается Гилберт, наконец прикрывая глаза. — О как великодушно с твоей стороны жалеть меня. — а следом закрывает очи и Иван. — Заткнись и спи уже, Dummkopf. —сонная реплика сказанная в немую пустоту, ведь Брагинский уж уснул. А следом и Байльшмидт, совершенно точно не планируя долго думать и заниматься самобичеванием на ночь глядя, засыпает. Дождь барабанит по крыше дома, ветер шумит, осень горит. Наладится ли всё? Определённо нет, не в ближайшее время. Сошёл ли весь мир честной с ума? Определённо да, но он и не думает притормозить в своём безумии. Ровно так же, как и эти двое — никому не нужные, навсегда одинокие и частично бессмертные.