Яд

Вот и наступил тот самый момент: они расходятся, сбежав из Мерсо. Сигма едва ли не дрожит рядом с Дазаем, пока они с крыши наблюдают за тем, как Фёдор и Николай сражаются с очнувшимся Чуей. На губах Осаму ухмылка. На лице Фёдора такое недовольное выражение, что становится очень даже весело. Правда внутри все кости выворачиваются в разные стороны от осознания, что сейчас он имеет удовольствие наблюдать за Достоевским последние секунды, прежде чем они разойдутся вновь, как корабли. И неясно, когда встретятся снова, особенно если учитывать игру Гоголя с этим чёртовым ядом в шприцах. Всё ведь далеко не закончилось. Сейчас происходит главная развязка. — Почему мы смотрим? Разве сейчас сюда не прибежит ещё сотня охранников, если не больше? — интересуется Сигма нервно. Дазай пожимает плечами. Он не знает, в этот раз вполне честно. Просто уйти оказалось… очень больно? Тоскливо? Какие глупости… Сердце, впрочем, сжимается только от мысли о расставании, намекая на то, что он уже обречён. Он не может сдвинуться с места. Сигма вздыхает. — Ты уверен, что собираешься уходить отсюда живым? У тебя осталось десять минут, прежде чем яд подействует. Дазай не отвечает. Ему всё равно. Фёдору надоедает драка Чуи и Гоголя. Он даёт какой-то приказ, и они вдвоём исчезают. Невольно Осаму ступает шаг вперёд, словно может их остановить, но тут же одёргивает себя, едва ли не слетая с крыши одного из зданий тюрьмы. Чуя переключается на оставшиеся живые цели в поле его зрения и летит вперёд, чтобы ударить Дазая, и тот ловит его кулак. Мгновенно способность ослабевает и Чуя валится на землю, но держится в сознании. Спустя пару секунд появляется золотое облако совсем рядом с ними и оттуда выпадает кейс с противоядием. Близнец тому, в котором были инъекции с ядом. Дазай должен рассмеяться, но не может. Значит, Фёдор признаёт своё поражение? Гоголь его убьёт? Прежде, чем золото пропадает, он делает самую глупую вещь на свете: бросает кейс обратно в портал. Сигма смотрит на него широко распахнутыми глазами. Слышится внезапное «ай!». Гоголь показывается из портала. — Что, решил умереть вместо него? — интересуется он недовольно. — Это совсем скучно! Дазай складывает руки на груди. — Дай ему противоядие. Чуя ударяет его по ноге, привлекая внимание: — Он дурак! Забудь! Просто вколи ему противоядие, он же выиграл! Гоголь смеётся: — Замечательно. Какая драма! Ладно уж. Как пожелаешь, друг Фёдора. Пусть будет так… И пропадает. Дазай выдыхает с облегчением. Чуя что-то ему вопит и пытается отбить ему ногу, а встать не может. Дазай вымученно опускает взгляд и чуть ему улыбается. Прикладывает палец к губам. Сигма нервно сглатывает и сообщает: — Осталась одна минута… Мы ничего не можем сделать? — Кто это, Дазай? — интересуется Чуя, перестав истерить о его дурацком выборе. — Новый сотрудник агентства. Убедишься, чтобы он попал куда надо? — приказывает просит Дазай. — Пока ты тут прохлаждался, то успел подружиться с врагом и найти нового сотрудника агентству? — уточняет Чуя. Сигма вмешивается, перебивая Дазая: — И больше ты ничего не скажешь? Никому ничего не передать? Просто… умрёшь? Дазай смеётся. Передать?.. В следующей жизни, может быть… Всё-таки, может, в этот раз смерть примет его в свои холодные объятия, если кое-кто другой сделать это не в силах. Время истекает. Они все напряжённо ждут, но… ничего не происходит. Дазай внимательно прислушивается к своим ощущениям. Гоголь им наврал. Осаму хмыкает. — Ну вот. А вы уже начали прощаться… Он делает вид изо всех сил, что это всё знал. Любуется их раздражёнными напуганными лицами. И отрицает, что сам был готов погибнуть… погибнуть за Фёдора?.. Лучше бы уж оказалось, что в шприце был наркотик, и от того Дазай совсем не отдаёт себе отчёта в действиях…

***

Они украли вертолёт из Мерсо. Сигма едва ли не поседел, пока Дазай на пару с полубессознательным Чуей пытался управлять им. Они больше ссорились и пытались отобрать друг у друга управление, чем смотрели на дорогу… на небо. Благо, всё закончилось благополучно. Они смогли приземлиться в штабе мафии, а позже Дазай тактично сбежал вместе с Сигмой к остальным членам агентства. Пусть заражённые более не влияют на их планы, Демон Фёдор на свободе, поэтому расслабляться явно уж не стоит. Дазай бродит по улицам Йокогамы, как призрак. Он далеко-далеко. Вовсе не слушает никаких рассказов: и так всё знает. Уделяет время лишь тому, чтобы похвалить Акутагаву и Ацуши. Всё, на этом его фокус заканчивается. Он лихорадочно пытается предположить, что дальше будет делать Фёдор, чтобы увидеть его поскорее помешать его планам. Осаму не может заходить в комнату Энн, поэтому когда все ушли туда, в безопасность, он решил пройтись до бара и выпить там, устав от всех этих разговоров. Даже когда он был мафиози, бармен его никому не сдавал. И в этот раз, наверное, тоже не сдаст. А если и сдаст… Дазай не прочь наконец получить такую нужную дозу адреналина. Дазай не успевает ступить и трёх шагов, как проваливается в портал. Гоголь отправляет его в какое-то большое просторное здание, похожее на заброшенный склад. Он падает на пол, не удержав равновесие, а сейчас недовольно хмурится и отряхивает пальто от пыли. Но вся пыль мгновенно перестаёт быть интересной, потому что боковым взглядом он ловит знакомую фигуру. В знакомой раздражающей шапке. — Приятно видеть тебя не в тюремной одежде, — заявляет внезапно Фёдор. Дазай прячет свою растерянность и ухмыляется. Гоголь уходит через дверь, к удивлению Дазая, и оставляет их наедине. Осаму не удерживается от язвительного комментария: — Не боишься оставаться со мной наедине? — С тобой? С тем, кто мне спас жизнь взамен своей? — ухмыляется Фёдор, подходя ближе. — Это был не яд, — пожимает плечами Дазай. — Ты не мог этого знать. — А, может, мог? — ухмыляется он в ответ. Фёдор удивительно серьёзно смотрит на него. — Дазай. Прекрати эти отговорки. Почему ты меня спас? Дазай начинает немного нервничать. Конечно, у него есть готовый ответ. Он над этим долго думал: как же лучше соврать? — Мне было бы так скучно без тебя, что я бы умер от скуки и упустил бы возможность совершить прекрасный суицид со своим возлюбленным человеком… — говорит он, наполовину насмешливо, наполовину серьёзно. — Так что это был вынужденный риск. — Вот как? — его лицо не меняется, подёрнутое пеленой безразличия. Интересно, каким было выражение его лица, когда он получил противоядие?.. Пару секунд они стоят в тишине, изучая друг друга в привычных образах. Дазай понимает, насколько сильно его утомила тюрьма, только сейчас. Фёдор подходит к нему, останавливаясь на расстоянии одного шага. — Я тоже скучал, — заявляет Достоевский. Уверено, но тихо. Дазай не находит аргументов, которые бы доказали, что он то уж точно не скучал. Внутри что-то противно жжётся. — Даже если так, разве это что-то меняет? — спрашивает Дазай. Страшно слышать ответ на этот вопрос, даже пусть всё очевидно. — Да. Тебе ведь плевать на мораль. У тебя нет никакой цели. Если я пообещаю тебе, что агентство будет в полном порядке, ты мог бы присоединиться ко мне. И помочь исполнить мою цель, — заявляет внезапно Фёдор. — На самом деле, ты можешь даже переубедить агентство действовать мне на руку. Дазай качает головой. — Этого не будет. Я тебе не доверяю. Фёдор сжимает губы. — Ладно. Ты не станешь уступать, верно? Хочешь, чтобы я отказался от своего смысла жизни? Дазай не сдерживает новой ухмылки. Нервная дрожь на пару с предвкушением искрится в венах. — А если и так? Пару тяжёлых минут Фёдор молчит. И… — Мы с тобой оба не знаем, что из этого получится. Поэтому отказываться от своих организаций не имеет смысла. Но… мы можем поступить так. На одну неделю исчезнем и проведём время вместе. Посмотрим, насколько это счастье — дорогая валюта… И не будем вмешиваться. Чья организация проиграет, тот и сдастся. — Идёт, — сразу же соглашается Дазай, едва ли он договаривает. Ради агентства, говорит он себе… Лишить Смерть Небожителей главного стратега очень важно. Это принесёт безоговорочную победу. — Гоголь знает, зачем ты меня сюда позвал? — Знает, — отвечает Фёдор. — Он понял мои чувства. — Его улыбка становится острой, как лезвие. — А тебя в агентстве поняли бы? Дазай пожимает плечами: — Агентство не может телепортироваться в любую точку и нас застрелить. Так что меня это не волнует. Фёдор молчит, прекрасно зная, что всё равно задел немножко. Дазай с радостью принимает этот укус. Жажда ощутить на себе его клыки весьма утомляла… сейчас же мир загорается красками. — Раз уж ты согласен, тогда предлагаю перейти в старое логово Крыс. Там достаточно удобно, и место хорошо защищено, так что никто нам не должен помешать. Все, кто о нём знали, уже мертвы, — предлагает Фёдор. — Ладно, — соглашается Дазай. Даже если это способ заманить его в ловушку, то он вовсе не против. Будет интересно посмотреть, какой план на этот раз придумал Фёдор. — Не станешь прощаться? — уточняет он. Дазай едва ли не фыркает. Через сколько дней они заметят его пропажу?.. Когда его похитила Портовая Мафия, как-то не особо они его искали. Это, безусловно, льстит с какой-то стороны… — Нет. Едем сейчас? Фёдор кивает и начинает идти, больше не проронив ни слова. Очевидно, что Гоголь об этом месте тоже знать не должен. Опасно было бы ему говорить: всё-таки его настроение достаточно изменчиво…

***

Путь проходит страннее некуда. Но не сказать, что это особо заботит Дазая. Они различными обходными путями осторожно пробрались на другой конец города. В одном из заброшенных уютных домов жилого района в полу была дверь в подземное логово (вот уж точно нора). После пароля, идентификации отпечатков пальцев и сетчатки глаза тяжёлая металлическая дверь начала медленно открываться. Фёдор, однако, заходить не спешил. — Раз уж ты сделал первый шаг, тогда я сделаю и второй, и третий, — заявляет он внезапно. — Дай руку. Дазай прикладывает руку к панели, потом и наклоняется к прибору, чтобы тот отсканировал его глаз. Фёдор сразу решил добавить его в базу?.. Ладно, пусть так. Будто бы Дазай не взломал бы её, если бы захотел… Хотя, может, и не взломал бы? Как-нибудь на досуге надо будет поспорить на этот счёт. На самом деле, не особо хорошая идея давать подобные данные врагу, но Осаму не имеет доступа ни к каким более подобным системам, поэтому использовать их у Достоевского явно не получится. Пока Фёдор вводит какие-то настройки, Дазай старается осмыслить произошедшее и не сойти с ума. Очевидно, что это всего лишь очередная игра, но почему вдруг всё развернулось именно так? «Я тоже скучал». Невозможно, чтобы его безумные чувства нашли ответ. Тут что-то точно не так, но что — он пока не может понять. Неужели думает, что без Дазая агентство развалится? Это же не поможет ему победить. Или же Фёдор решил внезапно отказаться от своего плана ради какого-то… эксперимента?.. — Ну что, идёшь? — голос Достоевского возвращает его в реальность, и Дазай моргает. Кивает. Начинает спускаться за ним. Дверь оказывается намного более глубокой и массивной. Проход построен в виде большой трубы из металла и бетона, а дверь закрывает её практически наполовину. Чуе понадобилось бы пару ударов, чтобы её сломать, а у обычного человека шансов никаких. Интересная структура… Дазай внимательно изучает логово, рассматривая каждую деталь. Камер нет. Надёжные прочные стены. Они наверняка выдержат землетрясение, даже очень сильное. За коридором открываются ещё одни двери — и они переносят их уже словно бы совсем в другое место. Более того — в другую эпоху. Здесь всё напоминает какой-то старинный готический замок в чёрных и тёмно-фиолетовых тонах. За искусственными окнами горят светильники, создавая видимость настоящих. У троицы окон стоит большой бархатный диван с подушками, рядом с ним на столике бокал, вино и старый проигрыватель. Обогреватель сделан под стилистику камина. И неудивительно: тут достаточно прохладно. Рядом с камином расположилась огромная книжная полка, заваленная самыми разными книгами. Обеденный стол из чёрного дерева с шестью стульями нашёл себе место в другом конце комнаты. Помимо этого помещения, здесь есть ещё как минимум две двери. Фёдор проводит небольшую экскурсию и показывает ему сначала свой кабинет, заставленный мониторами, а затем ещё один маленький коридор. Оттуда можно попасть в ванную, кухню и спальню, что представляла из себя только лишь кровать, шкаф и виолончель. Весьма уютно, думает Дазай. Выглядит безопасно и удобно, но только теперь это место превратится в очередное их поле битвы и станет лишь расходным материалом. Они возвращаются в первую комнату, которую можно назвать в каком-то смысле гостиной. — Ты здесь живёшь? — спрашивает Дазай. — Жил, — подтверждает Фёдор. Сбрасывает плащ и шапку, после чего садится на диван. Дазай удерживается от «неужели!», и остаётся стоять. — Из-за Смерти Небожителей пришлось переехать и оставить это место заброшенным. Раньше тут проводились собрания Крыс. — Вот как. Фёдор открывает бутылку вина и наливает в бокал. Протягивает Дазаю. Бокал только один. Неужели яд? Дазай ему улыбается. И почти что надеется, что яд там есть. Но после глотка вина становится понятно, что никто его не собирается травить. Дазай протягивает бокал обратно Достоевскому. Он тоже отпивает немного. — Почему ты вообще так вцепился в эту Смерть Небожителей? — интересуется Дазай. Вместо того, чтобы осторожно сесть рядом, ложится, подперев рукой голову. — Почему страницу не украл? Фёдор пару секунд смотрит на вино, словно может найти там ответ. — Я хочу найти не страницу, а книгу целиком, — говорит он наконец. Передаёт бокал. В этом есть что-то уж очень личное. И внутри возникает какая-то странная приятная дрожь от того, что они пьют из одного бокала. Казалось бы, такая мелочь… Значит ли это, что Фёдор был уверен в том, что Дазай не согласится? И он придёт сюда один… пить и смотреть на камин? Было бы забавно это увидеть. — И что тогда ты напишешь? Фёдор становится ещё мрачнее: — Думаешь, я это тебе так легко доверю? Дазай пожимает плечами: — Всё возможно. В любом случае, никто ведь не вынуждает тебя отвечать. Это не договор и не пытка. Пальцы Фёдора сжимают ножку бокала чуть сильнее, чем следовало бы. Больше ничто не выдаёт его напряжённости. Дазаю, впрочем, плевать, что тут случится. Ему хватает уже того, что они увиделись и подышали рядом, даже если молча. И это откровенно пугает. Кажется, они вовсе разучились разговаривать без своего дурацкого шифра. Пару секунд тянется тишина. Они начинают пить следующий бокал. Фёдор включает проигрыватель: играет приятная негромкая классическая музыка. — Пешка на D3, — внезапно говорит Фёдор в последней попытке сбавить напряжение. Да, этот язык они знают лучше. Дазай выдыхает едва ли не с облегчением и частично с предвкушением. Они начинают партию без доски и фигур, в голове, в их общем пространстве мыслей. И… напряжение действительно уходит. Дазай увлекается и делает всё, чтобы игра оказалась забавной. Подставляет свои фигуры, чтобы увидеть эти приподнятые совсем чуточку брови, чтобы поймать взгляд фиолетовых глаз, который корит за его несерьёзность. Когда Фёдор ставит ему шах и мат, Дазай только лишь ухмыляется ему с вызовом. Но не успевает он и опомниться, как Фёдор хватает его за плечо и вжимает в диван, раздражённо щуря глаза… с тенью усмешки на губах. На пару секунд они замирают в этой позе, прекрасно осознавая, что следующая секунда поставит чёткую точку невозврата в их отношениях раз и навсегда. Дазай хватает Фёдора за воротник рубашки и притягивает к себе, прикасаясь своими губами к его. Поцелуй сразу же становится какой-то иступленной борьбой. Они пытаются друг друга укусить, цепляются едва ли не зубами, а языки сталкиваются в сражении за превосходство. От неосторожного движения бокал падает на пол и разбивается, но это никого не заботит. От укуса Дазая по губе и подбородку Фёдора скатывается капелька крови, падает ему на шею. Достоевский отстраняется от него и грубо оттягивает его голову за волосы в бок, чтобы получить доступ к шее. Отодвигает прочь бинты. Кусается, а потом зализывает рану и приникает к ней губами, оставляя синий след. Спустя несколько таких поцелуев Дазай совсем забывается и расслабляется. Прикасается к спине Фёдора и проводит сверху вниз, вызывая лёгкую дрожь. Закрывает глаза от наслаждения. Сердце вырывается из груди от неожиданного наплыва чувств… И всё охлаждает ледяное лезвие клинка, приставленное к шее. Дазай сразу же открывает глаза и встречает взгляд фиолетовых глаз… яростный? — Я не позволял тебе умирать, Дазай. Поэтому только попробуй ещё раз пожертвовать собой… И я утащу тебя в ад, — говорит Фёдор тихим вкрадчивым голосом, тяжёлым и… откровенно гипнотизирующим. Нормально ли, что Дазаю стало даже ещё… жарче? Он нервно сглатывает от адреналина. Чуть отстраняется и облизывает лезвие ножа. Специально медленно, позволяя Фёдору за этим наблюдать. Видно, как его горло дёргается, а глаза темнеют ещё больше от желания. Ухмылка Дазая становится шире. Фёдор разрезает бинты на шее, откладывает нож и вцепляется в одежду Дазая, чтобы стащить её поскорее. Дазай делает то же самое. Последние нити контроля рвутся, поэтому пуговицы рубашки Достоевского летят в разные стороны, а пальцы пробегают уже по его обнажённым рёбрам и спине, посылая мурашки. Дазай приподнимается на локтях и оставляет поцелуи на его ключицах, кое-где кусаясь и оставляя синяки. Это очень мешает Фёдору его раздевать… но он не возмущается. Только лишь дышит, приоткрыв губы, и сводит с ума ещё сильнее. Дазай, уловив его расслабление, пользуется моментом и переворачивает их. Фёдор пытается подняться, но рука на его горле мешает. Дазай берёт нож и осматривает его, размышляя над тем, что сейчас ему хочется сделать больше всего остального. Он чертит небольшой крестик прямо над сердцем Фёдора и слизывает кровь. Укладывает рукоять ножа в раскрытую ладонь Достоевского. Он принимает правила. Берёт ладонь Дазая в свои руки и тоже чертит крест, более ровный, похожий на церковный. И с наслаждением прижимает рану к своим губам, возвращая нож обратно. Дазаю думается, что такому Богу он бы с радостью поклонялся. И, более того, займётся этим прямо сейчас. Одной рукой он старательно пытается расстегнуть пуговицу его брюк и пояс, но всё безуспешно. Фёдор ему помогает. Руки его дрожат. Дазаю, безусловно, очень по душе такая реакция… Он облизывает губы. Кое-как они стягивают всю лишнюю одежду прочь совместными усилиями. Дазай отстраняется немного и спускается чуть ниже, прикасаясь к Фёдору языком, стоя на коленях. Жаль, что Достоевский не оценивает символизма: запрокидывает голову в наслаждении и закрывает глаза, полностью расслабляясь. Дазай ухмыляется и слегка царапает зубами нежную кожу, с наслаждением вслушиваясь в тихое шипение. Он собирается честно загладить свою вину, но Фёдор хватает его за волосы и притягивает к себе так, что перекрывает воздух. Удовольствие волной разливается по телу сладкой тягучей глазурью, поглощая всё остальное. Дазай задыхается. Не пытается даже дёрнуться… Впрочем, рука в волосах ему всё равно этого не позволит. Перед глазами пляшут тёмные пятна. Когда он уже оказывается практически на грани потери сознания, Фёдор дёргает его голову вверх, вынуждая практически насильно вдохнуть воздух. — Тебе придётся хорошо запомнить: без моего разрешения тебе запрещено умирать, — протягивает Фёдор настойчиво. Дазай не согласен с этим, но молчит, не желая сейчас спорить по этому поводу. Хочет наклониться вновь и услышать тот самый сладкий вздох, но Фёдор его не пускает. Ждёт ответа. — Попробуй меня заставить, — говорит Дазай с вызовом. Свою гордость окончательно хоронить он ещё не собирается. Фёдор, к его удивлению, не злится и не перерезает ему глотку; он ухмыляется и всё-таки его отпускает, словно принимая правила игры. Жаль только, что Дазай не уловил правил. И это его сейчас вовсе не волнует… Он доводит Достоевского до пика наслаждения и слышит такой желанный стон. Глотает и поднимает взгляд, чтобы увидеть расслабленный спокойный горящий взгляд. Фёдор тянется к нему и проводит пальцем по губам. — Что тебе больше всего хотелось сделать, пока мы были в тюрьме? — спрашивает внезапно он. Дазай задумывается на миг. Помочь агентству? Задушить Фёдора? С каких это пор ему хочется не всех этих вещей, а услышать его стон?.. — Вернуть себе власть, — признаёт Дазай, решив сказать честно. Может, его искренность уговорит Фёдора признаться во всём тоже. — А тебе? — А мне хотелось тебе её никогда не возвращать, — отвечает ему Достоевский. Его рука пробегает по груди Дазая и плечам, нежно гладит шею. Но нежность быстро заканчивается. Пальцы сжимаются на горле, чем вызывают очередную ухмылку. — Наблюдать за тобой в подобных условиях — истинное наслаждение. Звучит достаточно искренне, чтобы Дазай принял подобный вариант. Фёдор переворачивает их обратно. Заканчивает наконец стягивать одежду с Дазая, оставляя на нём только лишь одни бинты. Дазай гладит его по руке и хочет подобраться к шее, чтобы укусить в очередной раз, но Достоевский отстраняется немного. Тянет край бинта на руке. Дазай хватает его за запястье. — Нет. — Нет? — уточняет Фёдор с улыбкой. — Я могу сделать это в любой другой момент. Например, когда ты уснёшь. — Можешь, но не станешь, — говорит Дазай. — Ведь я точно так же могу убить тебя или обмануть. Пару секунд Фёдор молчит, а затем спрашивает — слишком серьёзно для этого момента: — Ты доверяешь мне? Дазай видел много раз, как Достоевский предавал кого-то. Более того, уже получал от него ножом в спину. Но… — Нет, — отвечает наконец Дазай. — Но мне достаточно всё равно, чтобы я расслабился. Как тебе такой вариант? — Звучит очень плохо, — кривит губы Фёдор. — Мне нравится. Они разделяют ещё один поцелуй. Пальцы Достоевского отпускают бинт. Дазай не знает, когда именно позволит ему снять их. И позволит ли вообще. — А ты? Доверяешь мне? — спрашивает Дазай. — Да, — внезапно говорит Фёдор. Это почему-то вынуждает затрепетать проклятых ядовитых бабочек в груди. — Ещё хуже, — шепчет он ему. Достоевскому плевать. Он увлечён совсем другим… И не то что бы Дазай был против. Губы и зубы Фёдора прикасаются почти к каждой части его тела, оставляя синяки и укусы. Затем Демон берёт нож. Пару секунд его внимательно рассматривает, любуется засохшей кровью — своей собственной. Затем любовно проводит от живота к бедру Дазая, внимательно наблюдая за его реакцией, впоследствии разрезая немного бинты. В попытке поймать какую-нибудь… Странную эмоцию. Эта рана ещё глубже. Ощущение того, что Фёдор кто-то причиняет ему боль, а не он сам, вынуждает Дазая улететь куда-то очень далеко. Он обещал себе больше не падать в это состояние… Но сейчас ему плевать, как и на то, очевидно это со стороны или нет. Всё окутывает сладостью и дымкой. Жжение в ране отдаёт неземным наслаждением. С его губ слетает вздох. — Неужели всё настолько плохо, Дазай? — интересуется Фёдор насмешливым тоном. Он не ждёт ответ. Следующая рана тянется от левого ребра к правой ключице. Каждую каплю крови Достоевский слизывает, бросая такие взгляды, от которых становится невыносимо жарко. Дазай едва ли не срывается с обрыва, когда он случайно цепляет коленом его пах. Или ни черта не случайно? Глаза сами по себе слегка прикрываются, смотря с долей раздражения на Достоевского. Ещё одно неосторожное движение — и Дазай хватает Фёдора за предплечья и укладывает на спину, прижимаясь к нему всем телом. — Дразниться плохо, — шипит он ему на ухо. Пару секунд Дазай позволяет себе понаблюдать за тем, как Фёдор раздражённо пытается вырваться, прежде чем он отпускает его руки. Достоевский принимает такой вариант развития событий и обхватывает рукой его член, помогая достигнуть того самого желанного края. Дазай падает на диван рядом с Фёдором, расслабляясь и закрывая глаза от удовольствия. Восстанавливает потихоньку дыхание. — И что мы будем делать всё то время, что будем здесь? — спрашивает он. Ему немного жутковато от того, что снова будет так же, как было в тюрьме. — Темы для разговоров у нас практически закончились. Заниматься извращениями всё время — тоже не вариант. Фёдор тихо смеётся. — Не выходить отсюда целую неделю необязательно, — говорит он. — Можешь принести какие-то свои вещи или взять книги из моей библиотеки. Чувствуй себя здесь как дома. Фёдор говорит вроде как абсолютно искренне, но что ни слово — сплошная насмешка. — Вот как, — осторожно отвечает Дазай. Почему-то он не был готов к подобным словам. Заниматься чем-то неприличным — это одно, но совсем другое — предлагать кому-то дом. Дазай ловит себя на том, что не знает, как себя вести. — Выглядишь уставшим, — внезапно замечает Фёдор. — Не спал в последние дни? Дазай пожимает плечами. — Тебя искал. — И что бы сделал, если бы нашёл, а я не рассказал бы о своём предложении? — спрашивает Достоевский. Поворачивается на бок и проводит пальцами от его виска до подбородка, поправляя пряди волос. — Помешал бы тебе исполнить очередной дьявольский план, — отвечает Дазай. — Пока что в мои планы входишь только ты. Дазай ему, разумеется, не верит. Фёдор поднимается с дивана и тащит за собой Дазая. Ведёт его в ванную. Кровь с ран попала на обивку дорогого предмета мебели, но его это, кажется, совсем не заботит. — Будешь идти в душ в бинтах? — интересуется Достоевский. — Я пойду сам, — возражает Дазай. Фёдор вздыхает. — По-твоему, я не знаю, что под ними? Или я не видел, с каким удовольствием ты относишься к боли? — Когда Дазай молчит, ему приходится добавить: — Ладно. И что ты хочешь взамен? — Хочу, чтобы ты тоже рассказал какой-нибудь свой секрет, — отвечает он совершенно серьёзно. — Договорились, — соглашается Фёдор. Тянет бинт снова. — Нет, — Дазай опять его останавливает. — Сначала расскажи. Пару секунд он молчит. Даже слишком уж долго… Дазай собирается надавить, но Достоевский всё-таки выдавливает из себя: — Как только я нашёл того, кто может меня понять, мне стала отвратительна мысль, что я снова окажусь один. Но и мысль о том, что я способен избавиться от тебя, вынуждает думать, что я ошибся в своих выводах. Дазай широко ухмыляется этому заявлению. Иметь подобную власть над ним — весьма привлекательная перспектива. Теперь ясно, почему Фёдор так занервничал, узнав, что Дазай едва ли не пожертвовал собой… Но верить ему достаточно прискорбная затея, поэтому Осаму учитывает, но не верит окончательно. В этот раз, когда он тянет бинты, Дазай его не останавливает. Только лишь внимательно следит за выражением его лица. Достоевский терпеливо убирает бинты слой за слоем. Открывается всё больше кожи. В общем случае бинты действительно прикрывают шрамы. Но кое-где, — например, на запястьях — видны новые, совсем свежие порезы. Глаза Фёдора сверкают чем-то, что похоже немного на безумие. Он тихо шепчет: — Что стало причиной этих ран? Я? Дазай не отвечает, но ему и не нужно. Жутковатая улыбка растягивается на губах Достоевского — довольная. Он, как заворожённый, проводит пальцами по ранам, немного цепляя их. От боли и наслаждения Дазай вздрагивает. Вместе они идут в душ. И там всё проходит настолько нормально, насколько только возможно. После ванной Достоевский даёт Дазаю полотенце и помогает обработать раны. Кажется, большего удовольствия, чем прижигать его раны, ему даже секс не доставляет. И это в какой-то мере успокаивает Дазая, как бы жутко не звучало, ведь свидетельствует о том, что ментальная связь гораздо сильнее влияет на Фёдора, чем физическая. Фёдор помогает ему намотать бинты только туда, где это действительно необходимо. После этого они идут в спальню. Дазай осторожно ложится и кутается в одеяло. Постель удивительно мягкая, прохладная и приятная. Тут, оказывается, обогреватель встроен в пол, поэтому в этой комнате тоже не холодно, но температура как раз средняя и комфортная. — Я сейчас вернусь. Проверю, всё ли надёжно заперто, — заявляет Фёдор и уходит в свой кабинет, к мониторам. Дазая это, если честно, не особо заботит. Это даже хорошо, что он ушёл. Так будет намного проще заснуть. Дазай поворачивается на бок и смотрит на свои шрамы на руках. Давно он не видел своих рук без бинтов дольше, чем пару секунд. Ему в голову лезут разные мысли о сомнениях. Предупреждения об обмане. Но это всё не имеет значения, потому что сон утаскивает его в свои путы раньше. Дазай действительно не замечал, насколько устал, пока не закрыл глаза.