Яд

В какой-то момент посреди ночи Дазай просыпается от какого-то кошмара. Открывает глаза, спокойно уставившись в полную темноту, ожидая, пока путы страха отпустят его окончательно, но осознаёт, что его кто-то... душит? Причём не за шею, так, словно… Что за чертовщина? Дазай отталкивает удивительно легко поддающиеся руки и вскакивает, садится в кровати. Вокруг одна лишь сплошная темнота и его тяжёлое дыхание. Второго дыхания даже не слышно, словно рядом с ним тень. — Это я, — тихо говорит Фёдор. Гладит его медленно и осторожно по спине. Дазай моргает в растерянности, поворачивает голову в сторону голоса. Осаму не ожидал от него такой реакции. Как минимум, посмеялся бы приличия ради, с чего вдруг так старается его успокоить?.. На краю сознания мелькает мысль о том, что, быть может, Достоевский что-то сделал с ним, пока Дазай отрубился от усталости. Тревога вцепляется ледяными пальцами в горло, но... разбивается вдребезги с каждым прикосновением к его спине. Весьма жалко, правда вот его это почему-то совсем не волнует. Не сейчас. Дазай уже и не помнит, когда в последний раз допускал к себе кого-то настолько близко. Спал он всегда только один, никто не был свидетелем его кошмаров. Но Фёдор здесь, и кажется даже не таким холодным, как обычно. Словно темнота или сонливость отобрали у Достоевского его смертельную маску. Осаму потихоньку расслабляется. Чувство неловкости по поводу произошедшего захватывает с головой, поэтому он тихо бросает, ложась обратно и поворачиваясь к нему спиной: — Прости. Осознание, что Фёдор обнимал его во сне, кажется самым странным в его жизни. Секс не казался настолько личным, как объятия во время сна: это ведь весьма неосознанное действие. Глухая боль разносится по всему телу и тянет мысли куда-то глубоко во тьму. Он не в силах попросить Фёдора обнять его обратно. Он ведь сам его оттолкнул… Гордость вцепляется в глотку и вынуждает молчать. Внезапно тепло окутывает Дазая с головой. Достоевский и сам его обнимает, утыкается носом в его шею. Сердце сразу же начинает биться с невозможной скоростью. Как же невероятно приятно… Желание сбежать как можно быстрее, чтобы не позволить себе привязаться к Фёдору, начинает пылать с новой силой. Но его заглушает осознание что уже, чёрт возьми, слишком поздно — о чём говорить, если он уже чуть не умер из-за него? Даже если он его и обманет, это будет лучше, чем ощущать сплошную тоску по тому, чего Дазай никогда не сможет испытать. Он уже был обречён, когда ещё в Мерсо осознал свои чувства. Кажется, это было целую вечность назад. И тогда он даже мечт не допускал о том, что они смогут оказаться настолько близко. Он осторожно прикасается к руке Достоевского и переплетает свои пальцы с его, демонстрируя молчаливую благодарность и намёк на то, что он вовсе не против. Осаму не слышит ехидного комментария, но может поклясться, что Фёдор ухмыляется. Дазай прекрасно осознаёт, зачем он всё это делает. Почему хочет привязать его к себе. И какими способами. Дазай бы поступал точно так же, если бы столкнулся с подобной проблемой… (А не поступает ли уже сейчас?). Только вот он бы ни за что в жизни не стал бы делать что-то настолько сложное с человеком, который ему небезразличен. По этой причине Дазай и позволит ему обмануть себя… Наверное.

***

Фёдор просыпается раньше Осаму. И, похоже, что на несколько часов раньше… Дазай хмуро поднимается. Кажется, его одежда так и валяется в гостиной. Прохлада сразу же окутывает тело после тёплого одеяла, укалывая тысячей иголок. Фёдора, впрочем, нигде нет. В кабинете заперта дверь — скорее всего, сидит там. Интерес просыпается в Осаму с новой силой: ему невыносимо хочется знать, чем же он там занимается, но для начала он всё-таки решает одеться и привести себя в порядок. Бинты он пока что не возвращает: не нашёл, собственно, подходящего количества бинтов, а предыдущие Достоевский либо спрятал куда-то, либо выкинул. И только за одно лишь это Дазай собирается его укусить. Дверь в кабинет оказывается не запертой. Осаму спокойно заходит и видит какие-то скрытые камеры, строчки кода и окно незнакомой программы с логотипом Крыс. Фёдор сосредоточенно что-то печатал, но сейчас останавливается и оборачивается. — Доброе утро, — с ноткой веселья заявляет Дазай. Нагло заглядывает в мониторы, опираясь локтем на плечо Достоевского. — Чем занимаешься? — Ничем, что нарушало бы наш договор, — спокойно отвечает Фёдор. — Пишу новую функцию для своей программы взлома. У него на столе стоят две пустые чашки и коробка из-под лапши из какого-то ресторана. — Там на кухне есть еда, — сообщает Достоевский, словно бы только сейчас о ней вспоминает. — Сколько ты часов уже не спишь? — Пять, — отвечает он спокойно. — И сидишь здесь — четыре? — уточняет Дазай. — Именно. Осаму фыркает. Наклоняется на секунду и кусает его больно за ухо. Фёдор шипит и хватает его за руку, притягивая к себе для поцелуя. Кусается тоже: и за губу, и за язык, но не так сильно. — Это за бинты, — говорит Дазай. — Думаешь, без них я не выйду отсюда? Достоевский хмыкает и пожимает плечами. В его фиолетовых глазах так и плещется: «Не терпится проверить». Дазай отстраняется и идёт в указанную кухню, чтобы поесть. Перекусывает лапшой и думает над тем, как же ему всё-таки будет ужасно некомфортно выходить на улицу без бинтов. Спасибо хоть, что его пистолет так и остался в кармане плаща (с патронами ли?). Мысль об этом внезапно так его беспокоит, что Дазай проверяет: да, со всеми всё-таки. Когда он уже доедает, в кухню заходит Фёдор, видимо, чтобы сделать третью чашку кофе. — Что, хочешь совершить кофейный суицид? — интересуется Дазай с улыбкой. — Остановка сердца — весьма романтичная причина смерти. Фёдор не делает то, что делают остальные в таком случае: не закатывает глаза, не отворачивается, не вздыхает раздражённо. Он совершенно серьёзно поворачивается и заявляет ему: — Если будем проигрывать, я буду не против. Брови Дазая сами поднимаются в удивлении, без его разрешения. А губы растягиваются в улыбке и чуть приоткрываются с ноткой восхищения. Вот этого точно ожидать он не мог. — «Мы»? — уточняет он. — Ну, разумеется, — кивает Фёдор. — Мы ведь договорились. — Так уверен, что это случится, — с горькой улыбкой говорит Дазай. Доедает свою лапшу и выбрасывает коробку. — Посмотрим. Достоевский ему не отвечает, а молча заваривает свой кофе. Дазаю только остаётся наблюдать с молчаливым ужасом, как в чашку отправляется четвёртая ложка сахара. Он в голове отмечает себе, что стоит купить Фёдору какой-нибудь шоколад по пути или ещё что-нибудь сладкое, чтобы он такими темпами совсем не откинулся. Интересно, каких умственных и физических усилий стоила эта лапша из ресторана? Не мог же он, в самом деле, заказать доставку на этот адрес. — Скоро вернусь. Если не вернусь — меня схватили и убили, — будничным тоном сообщает Дазай. Краем глаза с наслаждением замечает, как бледные пальцы сжимают ручку чашки. Он почти что ждёт, что Фёдор его схватит и поцелует. Или прошепчет какие-нибудь угрозы перед уходом. Но он специально этого не делает. А Дазай специально делает вид, что ему совершенно плевать на это. Дазай осторожно выходит из гостиной и сразу же ёжится от прохлады. Поднимается по туннелю вверх и прикладывает свою ладонь для идентификации. Система сканирует его глаз и показывает, что доступ разрешён. Ну-ну. Осаму выходит наружу и оказывается в том самом уютном домике. Выходит прочь на малознакомые улицы и вдыхает свежий воздух. Ему сразу же хочется обратно. Он вздыхает и идёт по улице дальше, осматриваясь по сторонам с осторожностью. На самом деле, он не шутил, когда сказал, что может не вернуться. И вполне готов умереть. Но будет стараться не оставлять Фёдора так долго, как только у него это получится. Нигде не видно аптеки. Он хмурится и достаёт телефон, открывая карту Йокогамы. Ближайшая аптека должна быть где-то за углом… На самом деле, прошёл только лишь один день, но беспокойство нарастает с каждой секундой. Дазаю очень интересно, как идут дела в агентстве, всё ли у них хорошо. Как скоро он уже победит, заявится в агентство и представит всем их нового коллегу: Достоевского! Ехидная улыбка растягивается на губах от подобных мыслей. Куникида, наверное, вовсе там лопнет от негодования, а Фёдор будет невозмутимо доделывать все отчёты (и за Дазая тоже), поэтому он его полюбит со временем. Улыбаясь собственным фантазиям, он идёт по карте, путаясь среди обычных людей. И очень надеется, что его не так уж и легко узнать. Наконец, попадается несчастная аптека. Дазай едва ли не залетает в неё от радости. Продавщица устало поднимает на него свой взгляд. Дазай просит продать бинты и кладёт деньги на кассу. Она долго копается у себя на складе и приносит ему целую большую коробку бинтов, складывает в пакет с долей недовольства. А затем её лицо проясняется осознанием… Она тянется вниз… Дазай достаёт пистолет и направляет ей в лоб. Испуганный взгляд и тихий приглушённый писк подтверждают, что всё должно закончиться хорошо. — Не надо нажимать на кнопку, — просит Дазай спокойно. — Просто продайте мне бинты, и я уйду. Девушка так и делает. Он не убирает пистолет до тех пор, пока не выходит на улицу. Там уже он скрывается среди прохожих, параллельно в телефоне по карте ища какие-нибудь продуктовые магазины или супермаркеты. Глушь! Ни черта тут и близко нет. Дазай вздыхает и резко поворачивает прочь от дома убежища Крыс. Конечно, у него нет никаких преследователей, потому что никому не выгодно за ним бежать, да никто и не сможет, кроме Фёдора, но не хотелось бы возвращаться без шоколада. В какой-то из улочек — честно, он в них уже запутался — он натыкается на какой-то маленький продуктовый магазин. Приветливая бабушка любезно продаёт ему и шоколад, и сухофрукты, и даже какую-то мило-дурацкую булочку в форме сердца, от которой он не может отказаться. Уже когда Дазай уходит, поблагодарив её, замечает, что, когда та берёт газету, на странице, которую она уже прочла, красуется его фотография с огромными буквами «разыскивается». Похоже, эта бабушка придерживается особенной философии, по которой даже преступникам нужны сладости, чтобы «не быть такими хмурыми». Дазай наконец выдыхает. Со спокойной душой начинает возвращаться обратно, специально обходя логово десятой дорогой, чтобы запутать всех возможных преследователей. Но через пару улиц он поворачивает очень невовремя и практически врезается в Ацуши, который старательно маскировался вместе с Кёкой у какого-то цветочного магазина. — Дазай-сан! Как вы здесь оказались? — шепчет удивлённо Ацуши. Взгляд его натыкается на руку Дазая, от чего хочется и сбежать, и спрятать её как можно быстрее, и выколоть всем вокруг глаза. — У вас кровь! Хорошо хоть что с раны на ребре Дазай убрал бинт и намотал на шею, а то было бы ещё больше вопросов. А рана на запястье открылась от веса пакета… — Всё идёт по плану, — говорит Дазай. — Не беспокойтесь за меня. Ацуши удивлённо моргает, переглядывается с Кёкой, на что та только пожимает плечами. — Рампо-сану было бы полезно передать какую-то информацию. Ему что-то сказать? — спрашивает тигр. Взгляд его всё не сходит с руки Дазая, от чего у него поднимается уровень агрессии с чудовищной скоростью. — Он и так сам всё знает, — отмахивается Дазай. — Удачи вам там. И пропадает. Ускользает на другую улицу, искренне надеясь, что за ним никто не пойдёт. Но слышит: «Дазай-сан просто не хочет впутывать нас в проблемы. Но, видимо, ему сильно досталось в каком-то сражении». Только не это. Тяжёлый вздох. Дазай путает их ещё больше, более того, теряется в улицах сам. Пытается найти путь обратно по памяти, но сдаётся в итоге и открывает карту. Он ушёл достаточно далеко, но на метро лучше не ехать… Наверное, Фёдор там уже ещё пару чашек кофе успел себе заварить и вытрясти из себя весь адреналин, который есть в организме. Но не звонит ведь, да? И Дазай не будет. Не то что бы у него был номер, но разве это проблема для кого-то вроде него? Наверное, после такого долгого отсутствия Фёдор его больше никуда не пустит. Поэтому Дазай спускается в метро и едет в свою квартиру — взять хотя бы немного вещей.

***

Уже начинает темнеть, когда Дазай наконец добирается до логова Крыс. Усталость тяжёлыми камнями опустилась на тело. Он вводит пароль и ждёт, что система скажет ему, что больше его отпечаток не действителен, но всё работает. Дверь тяжело отпирается и пропускает его в убежище. Фёдор всё так же сидит в кабинете — и даже не оборачивается, когда Дазай возвращается. Поэтому он оставляет чемодан и пакет в гостиной, а сам идёт приводить себя в порядок — хотя бы нормально перевязать открывшуюся рану. Впрочем, делает небольшую уступку и не мотается в бинты полностью, чтобы Фёдор… оставил новые раны не выкинул его бинты снова. Когда Дазай приносит пакет в кухню, его резко хватают знакомые бледные руки. Он успевает только моргнуть, когда оказывается прижат щекой к столу. Фёдор весьма многозначительно прижимается к нему, надавливая на спину локтем, чтобы он никуда не дёрнулся. Дазай усмехается и смотрит через плечо: — Неужели закончил со своей работой? Вторая рука Фёдора зарывается в каштановые волосы и сильно оттягивает пряди, причиняя боль. Достоевский наклоняется и шепчет ему: — Играть на моих нервах — худшая идея, что приходила в твою голову, Дазай. От этого шёпота всё внутри закипает уже знакомой жаждой. — Виноват, — признаёт Дазай. Не может заставить себя убрать с лица эту ухмылку. Удовольствие растекается по венам словно наркотик. Как же он этого хотел… Волнения, внимания, злости. Это настолько нездорово, что становится противно, но совсем лишь немножко. Кажется, и Фёдор тоже думает не совсем о том, о чём говорит. Становится жарко, поэтому Дазай сам расстёгивает первые пуговицы своей рубашки. Достоевский берёт в руки уже знакомый нож и… грубо разрезает ткань, слегка цепляя кожу. — Неужели нельзя сделать это адекватно? — интересуется с лёгкой раздражительностью Дазай. — А разве ты не за этим притащил сюда ещё одежду? — парирует Фёдор, кривя губы в ухмылке. И он прав, поэтому Дазай прекращает возмущаться. Очень быстро они оба оказываются без одежды. Осаму всё пытается вырваться и украсть для себя поцелуй, но Фёдор грубо пресекает любые попытки. Для кого-то столь худощавого он был удивительно сильным: видимо, либо от его действий у Дазая всё тело сходит с ума и прекращает подчиняться, либо он не особо то и пытается… В конце концов, они возвращаются в изначальную позицию. Почти… Фёдор, похоже, задумал свою месть ещё в первый час его отсутствия, потому что подготовился. Фёдор входит в него — осторожнее, чем он думал. И тихо низко стонет. Дазай сжимает рукой край стола. Боль вместе с очередной волной извращённого удовольствия смешиваются во что-то поистине неземное. Фёдор постепенно ускоряет темп. Бёдра Дазая ударяются с каждым разом о стол. Наверняка останутся синяки… В одно из особо резких движений Дазай не выдерживает и стонет тоже. Фёдор его за это награждает, проводя рукой по члену, посылая дрожь по всему телу. Слышать сбитое дыхание Фёдора, его очень тихие стоны, пошлые шлепки — всё это оказалось слишком приятно, слишком… просто слишком. Сознание Дазая куда-то безвозвратно уплывает. Он расслабляется, насколько это возможно в данной позиции, словно растекается, как снег на солнце. Но на этом всё не заканчивается. Дазай дёргается, когда Достоевский проводит ножом по его спине, оставляя длинную рану. Вот уж точно нож в спину. Стон-смешок слетает с его губ. Фёдор же сначала слизывает языком кровь, уже весьма привычно, а затем специально давит на рану, заставляя Дазая тихо вскрикнуть от боли и секундой позже застонать. Вторая рана не заставляет долго ждать. Где-то на краю разума Осаму осознаёт, что на его спине теперь красуется крест, который, скорее всего, не пропадёт, а останется шрамом на всю жизнь. Фёдор очень не хочет терять свою драгоценную игрушку. Настолько, что даже подписал. И Дазай должен возмутиться или, может, отдалиться, остановить поток своих чувств, но не может. Ощущение нужности хватает его сердце железными когтями и сжимает, заполняя кровью, стекающей с несчастного алого стучащего органа, пустоту. Алое море топит в себе и одиночество, и боль, сменяя все эти эмоции истинным блаженством. И почему-то Дазаю кажется, что Фёдор понимает каждую его эмоцию и жадно их ловит. А, может, он давно потерялся в своих ощущениях. Фёдор выходит из него в самый последний момент. Рывком оттягивает его за волосы и переворачивает так, чтобы закончить ему на грудь. Спина и рана больно упираются в стол, но Дазая это совсем не волнует. Он сползает на пол и садится. Ловит краем глаза, как уголок губ Фёдора дёргается в улыбке, прежде чем тот обхватывает рукой член Дазая, заставляя снова застонать. Осаму зарывается пальцами в его чёрные волосы, невозможно шелковистые и приятные на ощупь. Чувства переполняют его, поэтому пары настойчивых касаний и движений заставляют его кончить. Дазай хватает Достоевского за шею и притягивает к себе, получая, наконец, чёртов поцелуй, и кусает его нижнюю губу. Тихое шипение намекает на то, что он немного перестарался. Они отстраняются. Фёдор садится напротив него тоже на пол, словно не в силах дойти до дивана или кровати. Их сбитое тяжёлое дыхание смешивается в одно. Кровь окрашивает пол насыщенным алым. Есть в этом что-то весьма необычное, но вместе с тем… правильное. Красивое. — Почему… не позвонил? — решает спросить Дазай. — Раз уж так волновался. Дыхание всё не восстанавливается, и слабость разливается по всему телу той самой тяжёлой водой из тюрьмы. — А почему ты задержался? — в ответ задаёт вопрос Фёдор. Его лицо сразу же сменяется с удовлетворённого на хмуро-раздражительное. — Чтобы не сдать логово Ищейкам, — отвечает Осаму спокойно. Откидывает голову на ножку стола, смотрит в потолок. — И агентству? — спрашивает Достоевский. — Слышал, что ты ничего им не сказал. Почему? Знал, что я подслушиваю? Дазай фыркает: — Я не собираюсь предавать тебя. Это по твоей части. Фёдор ему не верит. Потихоньку приходит в себя и поднимается на ноги. Одевается. Дазай едва ли сдерживает вздох: он мог бы любоваться на эти кости и бледную кожу целую вечность. Достоевский снова тащит его в ванную, чтобы разобраться с новым ранением, сам он, похоже, вовсе не в силах подняться… Кровь всё идёт и идёт почему-то, вовсе не думая останавливаться. Наверняка потому, что Фёдор очень хотел оставить шрам точно на всю жизнь. От одной только мысли об этом сбивается дыхание. И всё же когда спирт льётся на спину, тихий хрип срывается с губ. Каждое прикосновение Фёдора в попытке осторожно (или же нет?) обеззаразить рану вызывает дрожь. Когда они пили вино, было не так… чувствительно, хоть и казалось, что выпили они совсем немного. Или, может, дело в другом… Перед глазами всё плывёт тёмными неразборчивыми пятнами. — Могу попробовать отвезти в больницу… — предлагает Фёдор, в его голосе слышна насмешка. — Или справиться с этим сам. Что выбираешь? Дазай пытается ответить, но во рту пересохло, всё кружится, а язык словно бы вовсе не подчиняется ему. Всё, что он может, так это пытаться отдышаться и не свалиться лицом в бортик ванной. — Понял, — добавляет Достоевский. — Всё хуже, чем я предполагал. Это Дазай сам весь трясётся, или руки Фёдора дрожат?.. Где-то на периферии. Мелькают перед глазами… — Сейчас вернусь. И Фёдор уходит, оставляя его одного. Тело охватывает невозможный неземной холод. Дазай уже несколько раз ощущал подобное… Голова кружится всё больше. Достоевский возвращается. Хватает его за волосы, запрокидывая голову. — Пей. Я буду зашивать. И льёт из бутылки какой-то алкоголь прямо на его губы. Половина содержимого выливается в ванную, стекает по подбородку, шее, рукам… по бинтам. Но то, что всё-таки попадает в рот, обжигает; уплывающее сознание ловит едва ли не паническую атаку. Пить сейчас не лучшая идея, но Фёдор не оставляет никакого выбора. Виски всё-таки попадает в его организм. Достоевский несколько раз повторяет свою выходку, позволяя ему пару минут отдышаться несколько раз. Кажется, это длится целую вечность… Сложно сказать, сколько напитка оказалось внутри, но боль притупляется с каждым глотком, поэтому Дазай почти уверен в том, что опьянел. Пряное послевкусие обжигает рот и, кажется, все органы целиком, на пару с горечью. Смех слетает с его губ почти что неосознанно. Смерть уже тянется своими когтистыми руками к его душе — и как никогда до этого он чувствует себя живым. Грань прямо перед ним — перейти, и всё закончится. Но он всё ещё не на той стороне. Ему не позволяют сделать шаг туда… держат хрупкие холодные пальцы Фёдора. Вспышка боли на спине заставляет Дазая вздрогнуть всем телом. — Не дёргайся, — грубо приказывает Достоевский. Осаму замирает, понимая, что он уже начинает зашивать. Иголка; нитка; снова иголка. Остро-тупая боль, где-то на краю сознания. Но почему-то вместо того, чтобы это всё замечать, сознание Дазая плывёт, растворяется в удовольствии, концентрируется на ощущении руки Фёдора на его спине. — Мне жаль, — внезапно говорит Фёдор. — Я потерял контроль. Дазай может только лишь снова тихо засмеяться; может, это вовсе галлюцинации? С чего бы вдруг ему вообще когда-либо извиняться? Слабость накатывает очередной волной. Дазай клонится на бок, не осознавая особо этого факта. Голова ударяется о плитку в ванной. Дышать так тяжело, а он ещё и смеялся… Куда делся весь воздух? Фёдор начинает шить второй росчерк, горизонтальный, старается делать это быстрее. С каждым стежком пальцы нежно проводят по коже, словно успокаивая. Когда пытка-помощь заканчивается, Фёдор снова промывает раны и накладывает бинты. После осторожно приседает рядом с ванной, пытается посмотреть, какое у него выражение лица. Дазай хочет сказать ему, что рад слышать, что смог вывести такого холодного, самого Демона Фёдора, на эмоции, но всё, на что ему хватает сил, так это оттолкнуться от стены и упасть уже на его грудь. Белая рубашка Достоевского вся в пятнах крови… Становится теплее и спокойнее. Приятная ткань рубашки словно бы пушистое облако. Фёдор же нежно гладит его по плечу, стараясь не зацепить ран, и говорит ему тихо на ухо: — Так ты точно не сможешь предать меня, Осаму… Рука Достоевского перемещается на волосы. Нежно перебирает пряди, остро демонстрируя контраст. Затуманенное сознание Дазая не совсем осознаёт, что всё это значит, только лишь понимает: он потерял контроль намеренно. И извинялся именно по этой причине… Но Дазаю совершенно плевать. Где-то вдалеке, за спиной Фёдора, в дверях, маячит тень, намекая, что готова забрать его в любую секунду. Осаму ей с вызовом ухмыляется. Смерти его не достать… Он уже в руках у Дьявола.

***

Дазай не помнит, как оказался в кровати. Только лишь проснулся, выспавшись, закутанный в одеяла. Фёдор, к его огромному удивлению, всё ещё спал совсем рядом. В одежде, ещё и раскрытый. Судя по тому, как были нахмурены его брови, ему снится какой-то кошмар… Осаму ничего не остаётся, кроме как осторожно укрыть его и поцеловать в скулу. Нужно узнать новости… Как раз хорошая возможность. Стоило ему пошевелиться, швы сразу же натягиваются. Он бы вскрикнул от боли — адской, поистине — но вовремя прикусил себе губу и смог заткнуться. Неужели всё настолько плохо?.. Проходит слишком много времени, прежде чем Дазай осторожно поднимается. Находит в вещах свой телефон и уходит в ванную, запирается на ключ. Набирает Ацуши: если даже ему что-то лишнее и скажешь, не страшно. Но связи тут, в логове, разумеется, нет. Сколько бы Дазай не поднимал телефон и не смотрел на него раздражительно, полосочка всё не появлялась. Отсюда невозможно позвонить кому-то. Вдохнув, он откладывает эту затею и думает над тем, что делать дальше. Но для начала всё-таки приводит себя в порядок. Дазай выходит из ванной и достаёт из чемодана новый комплект одежды. Успевает надеть брюки, когда ему в руки прилетает белая рубашка Фёдора — такая же, как и вчерашняя, но чистая. Осаму поднимает взгляд и встречает хитро прищуренные фиолетовые глаза. Ладно… Пусть так. Дазай вовсе не будет против. Он идёт на кухню. Пакет так и стоит на том же месте. Дазай осторожно поднимает его и выкладывает свои покупки: — К твоему невозможно крепкому кофе. — Разумеется, сладости, — хмыкает Фёдор. Достаёт из холодильника коробку из уже какого-то другого ресторана. — Сначала подогреем это. Он его ждал и не ел… всё это время? Дазай прогоняет эту мысль. Ставит чайник, чтобы выпить горячего чёрного чая, пока Достоевский с весьма странным выражением осматривает булочку-сердце, будто бы впервые в жизни видит нечто настолько нелепое. Тихий смешок рассекает тишину. Фёдор качает головой и отступает. — Ты узнавал новости? — спрашивает Дазай. — Никто там ещё не проиграл? — А тебе не терпится дождаться проигрыша агентства? — интересуется Достоевский с ухмылкой. — Вовсе нет, — отвечает он. — Скорее уж увидеть тебя за отчётами. — О? Как жестоко… — Фёдор проводит пальцами по бинтам на спине, вызывая отголоски боли и вынуждая Дазая дёрнуться. Тихое шипение всё-таки срывается с губ, на что Достоевский ухмыляется. Это кто там ещё извинялся вчера? Они подогревают еду, берут чашки и садятся за кухонный стол. Теперь ассоциации он вызывает… весьма любопытные. — Животные инстинкты удовлетворены, — говорит Достоевский. — Теперь у нас есть возможность вернуться к интеллигентным разговорам. И впервые за очень долгое время поговорить наедине, не скрывая ничего ни от кого. Даже учитывая, что они говорили с помощью шифра, они всё равно соблюдали осторожность. Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает и кто поймёт. Дазай чуть наклоняется и укладывает подбородок на свои руки, упираясь локтями в стол. — Уверен, что ты этого хочешь? Когда начинается серьёзный разговор, кто-то может легко разочароваться… Или разочаровать. — Боюсь, не получится вечно тебя затыкать, — двусмысленно подмечает Достоевский. — Поэтому предпочту всё-таки рискнуть. — Выражение восхищения на твоём лице… мне очень приходится по душе, Фёдор, — говорит Дазай. — Не хотелось бы его больше не видеть. — Может, всё дело в том, что боишься, что я тебя оттолкну? — остро спрашивает Достоевский. Улыбается. — Тогда сделаешь пару новых порезов? Достаточно много, чтобы наконец умереть? Дазай знал, что если показать раны, Фёдор обязательно рано или поздно воспользуется этим слабым местом и надавит. И всё же это весьма неприятно. Скрывая горечь и липкий страх, маячащий навязчиво на фоне, Дазай атакует в ответ: — Ты бы этого не позволил. То одиночество, которое ты ощущал до встречи со мной, тебя невероятно пугает. И ты не допустишь его возвращения. — Правда? А ты допустишь? Даже зная, что я тебя предам, ты всё равно не сможешь ничего поделать, — Достоевский откидывается на спинку стула расслаблено. — Мы оба испили этого яда. Пути назад больше нет. — Посмотрим, — пожимает плечами Дазай. — Так что ты хотел спросить? Нечто о моих взглядах на мир? Он нарочито громко перемешивает чай, пусть там уже давно и растаял сахар. Отпивает немного. — Да. Почему ты вступил в детективное агентство? — спрашивает Фёдор. Дазай улыбается печально и закрывает глаза на миг. В памяти всплывает привычная картина из сотни тысяч кошмаров: кровь, Одасаку, боль, отчаяние. Внезапно осознание обливает его ледяной водой… Неужели в этот раз история повторится? Стоит ему кому-то поверить, привязаться, начать раскрывать свою душу… и тот уйдёт и умрёт, как Ода, оставляя напоследок одно лишь посмертное желание? Если бы Фёдор умер, смог бы Дазай взять на себя его мечты и пронести на своих плечах до самого конца? Дазай вздрагивает, когда Достоевский осторожно гладит его по руке. Жест кажется ему сумасшедшим, но и оттолкнуть не выйдет. Сердце бьётся в предсмертной судороге. Он не должен… привязываться. Не должен вообще говорить с ним. Да, он боится; да, больше всего на свете. Нельзя было соглашаться. Завтра же он предаст его, заставит возненавидеть себя и сбежит от всех своих чувств. Но… есть ещё один путь. — О чём ты подумал? — тихо спрашивает Фёдор, выдёргивая обратно в реальность. — Однажды… я отвечал на подобный вопрос, — признаёт осторожно Дазай, не в силах придумывать какую-то ложь. На это нет сил. Достоевский обхватывает его подбородок пальцами и вынуждает посмотреть на себя. — Не смей меня ни с кем сравнивать. Никто другой не смог бы тебя понять так, как понимаю я. И я от тебя не отвернусь. Твоя грусть невыносимо прекрасна. Будь милостив, не прячь её от меня. — Он и не отворачивался, — говорит Дазай. — Он просто умер. От этих слов становится холодно. Невыносимо. Дазай нервно сглатывает, отводит взгляд, но Фёдор надавливает на подбородок сильнее, вынуждая смотреть в его фиолетовые омуты. — Это не ответ на мой вопрос. — Его имя — Ода Сакуноске… Он был моим лучшим другом. Перед смертью он сказал мне, что, раз уж для меня не важны добро и зло, то мне следует спасать людей, а не убивать их. Так я и оказался в детективном агентстве, приняв решение покинуть Портовую Мафию. Фёдор отпускает его и хмыкает: — Не думал, что мне доведётся соперничать с мёртвыми. — Отпивает кофе. — Что, если я скажу, что книга нужна мне для того, чтобы спасти всех? Не только Йокогаму… Всех и каждого. — Ты мне соврал, — мгновенно подмечает Дазай. — Ты мне не доверяешь. — Доверял, — отвечает Фёдор. — Уже нет. Я же вижу, о чём ты думаешь, какие чувства в тебе бушуют. Возможно, тебе кажется, что ты хорошо их спрятал… Но это не так. Не для меня. Дазай фыркает. Но кое-что всё же их отличает… — Так или иначе, твоё «спасение» — убийство чистой воды. Сколько же спасённых останется, когда ты осуществишь свой план? — Скажи мне… Когда гниёт конечность, лучше отрубить её или медленно умирать от заражения? Дазай знает, что это граница. Между ними. Следующая фраза навсегда разделит их, подчеркнёт их различия и перечеркнёт любые чувства, которые могли возникнуть у Фёдора. Но и лгать он не хочет. Не в этом… Он ждёт несколько секунд, позволяя себе передумать. Вздыхает. — Я из тех, кому по душе само заражение, — тихо говорит Дазай, ухмылка кривит его губы. — Из тех, кто его создаёт, кто им наслаждается, кто видит в нём искусство. К его удивлению, на лице Фёдора мелькает восхищение. Губы чуть приоткрываются, глаза на миг распахиваются чуть сильнее обычного, а потом прищуриваются с хитрой улыбкой. Эта эмоция — самое прекрасное, что доводилось видеть Дазаю за всю его жизнь. И это отвратительно. Он уже проиграл… по всем фронтам. — Так вот значит как… Из нас двоих злодей ведь вовсе не я, — шепчет Фёдор. — Я никогда не утверждал обратного, — отвечает Дазай. Возможно, в этом всё дело. Его так тянет к Достоевскому по простой причине: он видит каждый его грех, всю его гниль, и принимает её так, словно в этом нет ничего отвратительного, даже наоборот, словно это — его наибольшее достоинство. Более того, у самого Фёдора на душе точно такие же чёрные гнилые шрамы — он не оправдывает, не прощает, не пытается исправить, не пытается не обращать внимания, нет, он принимает и понимает. Впрочем, это делает его самым опасным врагом. Только он способен причинить Дазаю самую сильную боль, от которой не спастись. И, разумеется, именно ему Осаму и отдал своё сердце, вовсе того не желая; оказывается, любовь не спрашивает разрешения. — Приятно слышать, — отвечает Фёдор, весьма символично. Впрочем, Дазай бы не удивился, если бы Достоевский прочёл бы его мысли. — Значит, все мои уговоры будут бесполезны, верно я понимаю? Позволь попробовать в последний раз. Дазай невольно напрягается, ожидая психологического удара. И, разумеется, получает его сполна: — Значит, воля твоего друга для тебя настолько не важна, что, сколько бы ты ни пытался, выбросить из своей головы отравленные мысли не выходит? — Фёдор наклоняется чуть ближе, понижает тон: — Недостаточно пытался. Дазай не шевелится и не выдаёт ни единой эмоции. Не успевает ничего ответить, автоматная очередь продолжается: — Плохо ты себя обманываешь. Больно доверчив… Как-то сомнительно звучит, что ты веришь в то, что спасаешь людей, работая в агентстве и параллельно проворачивая все эти схемы. Да если бы ты попросту бездействовал, миру было бы куда лучше, не находишь? Давай, скажи мне, сколько раз ты жертвовал людьми веселья ради?.. Договорив эту фразу, Фёдор замирает на миг, отпивает кофе, прежде чем продолжить: — О, или же ты действительно настолько слаб, что не в силах контролировать эту отраву? И всё ищешь наказания, оправдываешь себя в собственных глазах… Не поверю я в это, Осаму. Правда в том, что тебе по вкусу боль, и она не приносит того наказания, которого ты так жаждешь. И твоя личность, Дьявол, с которым тебе всё приходится бороться, тебе вовсе не противна. Наоборот… Поэтому если ты примешь мою сторону, ничего не изменится. У тебя всё ещё будут оправдания, но к этому ещё добавится море веселья. Дазай хмыкает: — Разве будет весело, если мы станем союзниками? — Я уже вывел конфликт на международный уровень. Там то уж найдут, чем нас развлечь, — отвечает спокойно Достоевский. Дазай хватает его за запястье и притягивает к себе через стол, вынуждая его подняться и наклониться. Прикасается губами к уголку его губ и говорит, не скрывая ухмылки: — Посмотрим, как справятся наши организации. Возможно, оказавшись в агентстве, ты сможешь направить меня на путь истинный. Или же это произойдёт уже после того, как все твои мечты, на которых ты сейчас летишь, осыпятся перьями и разобьют тебя о землю, бросив с чудовищной высоты. Этого ведь ты боишься, верно? Фёдор выдёргивает руку. По лицу не скажешь, но Осаму явно ощущает раздражение или даже злость. — Печально осознавать, что помимо спасения мира Богу нужно ещё что-то, верно? Ведь ты в первую очередь человек, — добавляет Дазай, чтобы отыграться. Кусают тебя, кусаешь ты — простое правило. — И, как человеку, мне свойственен гнев, — парирует Фёдор. — Лучше начинай молиться мне, прежде чем он тебя настигнет. Дазай смеётся, окончательно расслабляется. Достоевский ему улыбается — нет, не злобно, не так, будто сейчас перережет глотку, а так, словно и ему тоже… весело. Как же он глубоко уже утонул, что от этой эмоции в груди внезапно замирает дыхание. А из таких случаев ещё можно реанимироваться? Осаму уверен, что нет. Боясь совершить ошибку, он уже совершил самую огромную из возможных. Холодная усмешка смерти мерещится ему в фиолетовых глазах.