Чистое сердце

Поначалу Чжань Цянсян собирался рассказать Луншэну, что привечаемый им гость говорил с ним — и слова его были неприятными, едва ли не оскорбительными для императора. Но сколько бы раз он ни пытался начать об этом беседу, в горле будто вставал комок, дыхание прерывалось и не получалось произнести ни одной связной фразы. Время шло, но юноша — а Цянсян был уверен, что на самом деле дракон, — даже взглядом его больше не удостоил. Император же едва ли не каждый вечер приходил к нему, оставляя Цянсяна ждать у дверей. Кто угодно заподозрил бы, что между Луншэном и оставшимся безымянным гостем завязались отношения, далёкие от бесед и игр в вэйци, но Цянсян пресекал любые слухи такого рода. Изо дня в день император безуспешно пытался разговорить юношу, и голос его одиноко разносился по залу, где им обычно готовили чай и сладости, обед или доску и камни для игры. Миновал сезон Гуюй, на империю Лимин обрушилось солнечное лето, и каждый день был едва ли не ярче предыдущего, а если затевались дожди, то лишь напитывали сады и поля, не учиняя неприятностей. Урожай должен был родиться богатый. Однако чем сильнее сияло светило, чем приятнее была погода, чем свежее приходили ветра, чем прекраснее цвели цветы, тем печальней становился император Луншэн. В глазах его свет гас, обращаясь тоской и мрачной печалью. Чжань Цянсян не на шутку встревожился, но как было задать вопрос?.. Однажды, когда начался уже сезон Дашу, императрица-мать снова призвала сына к себе, и у Чжань Цянсяна появилось свободное время, чтобы навестить наставника. Он едва не загнал коня — заставил его так быстро мчаться в самую жару, чтобы как можно скорее увидеться с ним. Шэн Юань и в этот раз встретил его в саду — задумавшийся над партией в вэйци, которую играл словно с летним ветром. — Что случилось на этот раз? — спросил он, когда Цянсян поклонился и занял место напротив. — Этот дракон отравил императорское сердце, — Чжань Цянсян выбрал чёрный камень и поставил его в центре доски. — Неразумный ход, — качнул головой наставник, но свой белый камень всё ещё держал в руках. — Какого совета пришёл ты спросить? — Как развеять этот морок? — Чжань Цянсян снова встал и прошёлся по павильону туда-сюда. Тот был невелик, вот и получилось лишь два шага вперёд, два назад. — Если тот юноша и правда дракон, — Шэн Юань поднял на него взгляд, — то он не станет опускаться так низко, чтобы заморочить сердце императора. Иначе отчего он сидел в империи Гаошань на цепи?.. Он слишком горд, чтобы так поступать. — Но император изводит себя из-за него! Едва ли не каждый вечер он приходит к нему говорить, ни слова не слышит в ответ. Всякий раз покидает флигель Шуйсяньдянь мрачнее прежнего, — Чжань Цянсян глубоко вздохнул. — Он терзает себя, как мне на это смотреть? — Луншэн-ди не очарован, не пал жертвой проклятья, — Шэн Юань задумчиво покачал головой. — Если его одолевают чувства, никто не может вмешаться. Ты зря пришёл. Чжань Цянсян опустился перед наставником на колени, поклонился ему, едва не коснувшись лбом пола. — Прошу, научите, как отвлечь императора?.. Но наставник только усмехнулся. — Сядь рядом, чтобы закончить партию, — велел он. — Твоя служба — беречь императора от врагов и сохранять его покой, но над душой он тебя сторожем не ставил, Цянсян. Не тебе защищать императорское сердце от любовных страданий. Если уж Луншэн-ди рассмотрел что-то в этом юноше, тебе между ними не встать. *** Но не один только Чжань Цянсян заметил перемены в настроении императора Луншэна. Не скрылись те и от его матери. Вдовствующая императрица не стала задавать вопросы сыну, но сообщила, что на предстоящем празднике Чжунцю желала бы присутствовать, а раз так, то вокруг неё должны собраться самые привлекательные женщины империи. Сезон Чушу был уже не за горами, и необычное пожелание императрицы-матери требовало немедленных решений. Как почтительный сын Луншэн не мог отказать ей и словно не заметил никакого умысла в подобной прихоти. Однако Чжань Цянсян, узнав о том, что предстоит сделать, приободрился. Возможно, материнское сердце чувствовало больше, понимало глубже, и оставалось положиться именно на него. Неужели во всей империи Лимин не отыщется красавицы, которая сумела бы увлечь императора Луншэна сильнее, чем безмолвствующий юноша сомнительного происхождения? *** Отступила жара, по ночам в город начали спускаться ветра, шепчущие о наступающей осени, а днём солнце сияло в ярко-голубом небе, каждое мгновение расцвечивая радостью — таким пришёл сезон Чушу. Вся столица преобразилась к грядущему празднику. Прибывающие ко двору императора красавицы размещались Цянсянем в уже давно пустовавшем дворце Шаньчахуадянь, где некогда проживали императорские наложницы. Со смертью отца Луншэн каждую из них отпустил, каждой помог устроиться, а двери дворца закрылись в ожидании, когда он выберет иных красавиц, что могли бы развлечь его в редкие минуты отдыха. Теперь же, провожая каждую новую гостью в отведённые ей покои, Цянсян втайне надеялся, что хотя бы одна останется и после праздничного пира, утешит императорское сердце, успокоит его и заставит наконец отвести взор от предполагаемого дракона. Сам Луншэн, увлечённый делами государства, словно и не замечал, что в императорских садах прибавилось прелести — ведь девушки, мечтавшие втайне получить благосклонность властителя, прогуливались там с утра до самой ночи. Но как бы они ни старались, император не изменял своим привычкам и только с одним гостем продолжал видеться. Когда солнце вызолачивало кроны деревьев в саду, готовясь укатиться за горизонт, император приходил во флигель Шуйсяньдянь. Позвал Луншэн-ди юношу и на предстоящее торжество — единственный раз за все минувшие луны Чжань Цянсян увидел улыбку в его глазах, потому что молчаливый гость благосклонно кивнул, принимая приглашение. *** В день праздника император сам выбрал для остававшегося безымянным гостя место, позволив ему сесть лишь немногим ниже императрицы-матери. Та пряталась под вуалью, и никому не ведомы были её мысли, но от Чжань Цянсяна не укрылось, что она обратила особое внимание на юношу, опустившегося на расшитые золотом подушки с таким видом, будто он только что сделал одолжение императору и из прихоти только поменялся с ним местами. Сам Цянсян не собирался сидеть за праздничным столом. Его место было за спиной Луншэна, он должен был оберегать его покой. Красавицы, собранные по желанию императрицы со всех концов империи Лимин, а также прибывшие из тех провинций, что присоединились совсем недавно, поспешили порадовать императора своей естественной прелестью и юностью, очаровать талантами. Едва ли не каждая выходила в центр зала, чтобы станцевать, спеть или сыграть на гуцине. Но если Луншэн и улыбался, так только в те редкие мгновения, когда встречался взглядом с остававшимся безмолвным гостем. Празднество шло своим чередом, и из-за столов поднялась ещё одна красавица. Была она одета в яркое платье, цвета которого неуловимо напоминали флаг империи Гаошань. Цянсян отчего-то почувствовал, как холодок сбегает по спине, но заиграла музыка, и девушка начала замысловатый танец. Летящая накидка, изящные движения рук, плавность в каждом жесте завораживали, и, кажется, все остальные красавицы немедленно спрятали лица за веерами, только бы никто не увидел, как они от досады покусывают губы. Девушка действительно была лучшей танцовщицей из всех, что предстали до неё. Цянсян одёрнул себя — это ведь всего лишь девица! Никто из них не прятал ножа в складках лёгких одеяний, никто не вошёл в этот зал с оружием, кроме замерших у колонн стражей. Неоткуда было ждать опасность, и всё же будто ледяная рука сжала его сердце. В этот самый миг девушка вскинула ладонь, точно держала что-то кончиками пальцев, и резко махнула в сторону императора… И тогда молчаливый гость, не выказавший ни одной из красавиц никакого внимания, подпрыгнул, перекувыркнулся и замер прямо перед императором, что-то сжимая в пальцах. Цянсян запоздало рванулся вперёд, вытягивая меч из ножен, но Луншэн поднял вверх ладонь. — Поздно, кто-то другой спас мне жизнь, Цянсян. Только теперь Цянсян увидел, что юноша удерживает тонкую длинную иглу, кончик которой окрашен красным. Чжань Цянсян сделал знак, и девушку тут же схватили, да она и не думала спасаться бегством. Когда её заставили встать на колени, она, сощурив глаза, прошипела: — И как я не увидела тебя прежде?! Тянь Лэйдянь! Значит, император Чживэй был слишком плох для тебя? Ты выбрал того, кто сбросил его с трона?! Не позволил мне даже отомстить за него! Юноша хоть и нахмурился, но не повернулся к ней и ничего не ответил. Он смотрел в глаза Луншэну — и не опускал взгляд до тех самых пор, пока не принесли поднос, куда он осторожно опустил иглу. — Это яд девяти цветков, — наконец заговорил он, и мягкий голос никак не вязался со словами: — Одного касания такой иглы будет достаточно, чтобы человек умер в жуткой агонии, не успеет прогореть и палочка благовоний. — Ты спас мне жизнь, — сказал император Луншэн в ответ, точно так же не обративший внимания на девушку внизу. — И вправе просить любой награды. Но больше этого меня радует то, что я наконец узнал твоё имя. Позволишь звать тебя Тянь Лэйдянь?.. Юноша чуть сощурил глаза и отступил на своё место, ничего на это не ответив. Чжань Цянсян глубоко вздохнул и опустился перед императором Луншэном на колени, глубоко поклонившись, он повинился: — От меня не было никакого прока, я не выполнил свой долг и прошу о наказании. — Встань, — отозвался на это Луншэн, всё ещё не сводя взгляда с Тянь Лэйдяня. — Несмотря на эту досадную случайность, день стал для меня настоящим праздником. Я не стану никого наказывать. Выясни, что за тьма затмевает красавице сердце и отчего она вздумала мстить мне, и отпусти её. Пусть не смеет появляться в столице, но дальше не стоит препятствовать, куда бы ни увела её дорога. — Но Ваше Величество, она хотела лишить вас жизни! — удивился Чжань Цянсян. — По закону за подобное полагается платить собственной. Как мне отпустить её? — Никто не умрёт сегодня, — чуть стукнул по столешнице ладонью Луншэн. — Это ясно?.. Чжань Цянсян поклонился снова и приказал увести девушку прочь. Снова заиграла музыка, слуги заменили остывшие блюда новыми и принесли вина. Пиршество продолжалось, но теперь император искренне улыбался, смеялся, переговариваясь с императрицей-матерью, и тяжёлая тоска, которую замечал Чжань Цянсян в его глазах прежде, словно исчезла.