Рабство по собственной воле

Холодно. Темно. Запястья жутко болят от тугой повязки. Глаза совсем отвыкли от света. Три недели, может больше, я не вижу внешнего мира. Мое беспомощное тело каждые 2-3 дня куда-то перевозят на машинах. Я даже не знаю, куда меня везут. Частые побои и издевательства стали уже частью моей жизни и почти не приносили боли, как в первые дни. Три недели назад, 14 сентября, меня продала в рабство собственная мать. Деньги, полученные за меня, она потратит на выпивку, и совсем не важно, что моя младшая сестренка Мэган, смертельно больна... Быть может, она уже мертва? Кто знает. Я совсем не сопротивлялся решению родительницы, да и ее не сильно волновало то, что будет со мной. И вот, я здесь.В холодном помещении, с завязанными глазами и конечностями. В помещении жутко пахнет сыростью и плесенью. Слышу, как капает на каменный пол вода с потолка. Возможно, это какая-то пещера, или подобие тюрьмы. Очень хочется есть, ну и умереть, конечно. Хочу, чтобы меня по скорее прикончили, ведь бессмысленно тратить на безвольное трепещущее и почти мертвое тело хлеб и воду. Хотя здесь все такие. Помещение иногда наполняется звуками, голосами и даже злорадным смехом. Мерзким, отвратительным смехом. Меня вот-вот стошнит от голода, а может от осознания своего теперешнего положения, не знаю. Здесь даже покончить с собой не получится, так как руки постоянно связаны, а каждые 2-3 минуты вокруг вьются охранники, иногда пинающие нас, проверяя в сознании раб или нет. Все, что остается мне, так это окунаться в воспоминания снова и снова, может, это от них меня мутит уже который день? Мэган, о, моя девочка... Когда мать повела меня на продажу - Мэган смотрела так, будто знала, что это последний раз, когда мы видим друг друга. Она чувствовала, но сказать ничего не могла... Ее горло и гортань гноились уже полторы недели и мать знала... эта женщина, чужая и одновременно такая родная. Было время, когда она не пила, и была безумно заботливой, но это время кануло в лету и теперь мне остаются лишь некоторые теплые воспоминания о тех временах. Каждое утро она пекла для нас оладьи, а вечером каждого воскресенья - грушевый пирог. Она читала нам сказки и выводила на пикники. До того ужасного письма с фронта. Похоронка. С тех пор все и изменилось. С того самого дня. Вдаваясь в подробности - не хватит бумаги, чтобы описать все то, что я испытывал при малейшей мысли о семье в те давние времена и я не буду утомлять читателя, потому что это лишь память, а сейчас мы имеем то, что имеем - я - раб, и с этим уже ничего не сделать. Я был продан, словно вещь на базаре и буду продан снова, какому-нибудь старику, для сексуальных утех и избиений. Что ж, так предначертано судьбой. Я верю в судьбу и так же верю, что она должна мне много хорошего в этой жизни, а страданий мне и так достаточно.