Не смотри в её сторону

Перед тем, как сослать сына, Султан позволил им остаться на день. Всё таки, приготовления к скорому отъезду могли начаться только с утра. И вплоть до следующего вечера Мехмеду запретили фривольно разгуливать где-то кроме строго отведённых мест. Дайе-хатун старалась держаться, но только глупец или невидящий не заметил бы, как сильно она взволнована. Мехмед злился на себя за то, что тревожил эту женщину. Единственную, кроме Лале, что относилась к нему с пониманием, и защищала его, даже если против него выступает сам Султан. Дайе уговорила его прогуляться по дворцу перед отъездом. Вечер стоял приятный, тёплый. Взяв её пол локоть, Мехмед подстроился под темп, и почти не скрывая своего недовольства, ворчал себе под нос. — Зачем мы сюда пришли? Глаза мне мозолить старыми ранами? Дайе-хатун ласково свободной рукой провела по его ладони, словно успокаивая. Несмотря на то, что Мехмед вырос, его реакции не изменились. Он всё ещё вёл себя как заносчивый мальчишка, которого она знала. — Не злись, сынок, ты же помнишь этот дом? — Трудно забыть место, где тебя запирали, как скота в сарае… Учитывая двойной смысл последнего слова, Дайе непроизвольно улыбнулась, сильнее опираясь на его руку. — Не ворчи, Мехмед, не ворчи. Я разве тебя так учила? Нам, конечно, не разрешат зайти внутрь, но я думаю этого нам будет достаточно. Пойдём, посмотрим поближе. Нам нужно попрощаться с этим домом. Только Всевышний знает, когда нам ещё удастся увидеть его в целости и сохранности. Недовольный, Мехмед исполнил сказанное. Он всмотрелся в окно — там висели всё те же занавески, вид из окон которых он так хорошо помнил из своего детства. На мгновение ему даже показалось, что он вернулся в прошлое. Интересно, когда их в последний раз стирали? Живёт ли там кто-то сейчас? Или за неимением хозяйки, всё стоит не тронутое и одичалое? Да… Здесь действительно ничего не изменилось. С этой болью он будто моложе, и хоть снова сиди себе на ковре, да играйся с игрушками, представляя, что это твои верные солдаты, и тебе нужно спасти принцессу из лап врага. Только Мехмеду уже не пять лет, а принцесса добровольно заперлась в своей комнате, где её охраняет стража, а враг — его отец. — Зачем кому-то сносить такой добротный дом? — Люди часто стараются избавиться от вещей, которые напоминают им о прошлых ошибках. Возможно, им кажется, что если избавиться от объекта, то в душе перестанут бередить старые раны, но обычно всё оказывается наоборот. Уничтожив что-то, несущее воспоминание, ничего не меняется. Человек только убеждает себя, что наконец избавился от причины своих страданий, да только со временем, смирившись с болью, он начинает жалеть, что поступил так опрометчиво. Возможно, поэтому этот дом ещё стоит здесь. Кто-то дорожит им, поэтому не торопился сносить. — Выходит, я тоже вроде этого дома? Только меня не сносят, а выпрова-аживают, — довольный своей выдумкой, Мехмед давился ехидством. Дайе-хатун шикнула не него, беспокойно оборачиваясь. Благо, никого не было по близости кроме охраны, но и они бы не услышали, находясь в десятке метров. Мехмед рос на глазах, но главного его душа не понимала — как пережить нелюбовь? Как относиться к окружающим с пониманием, с интересом и деликатностью, если всякий раз приходиться от них же и обороняться, стоит ему показаться на горизонте? Можно ли обвинять его в грубости и злости, если он научился наперёд предугадывать колкости и отвечать на них быстрее, чем те были произнесены? — Это совсем другая ситуация, Мехмед... Султан так любил Хюму, что жить не мог без неё, как цветок не может расти на сухой земле. Тосковал страшно, когда вы уезжали. Поэтому и тебя он любит безусловно. Просто... Даже самым взрослым бывает трудно отбросить обстоятельства чтобы просто, м-м, как сказать-то? Чтобы выражаться правильно, говорить прямо, не зарываться в грести, понимаешь? Она повернула голову в его сторону, посильнее сжав руку, будто ей требовалась опора. Мехмед смотрел в сторону, поджав губу. Дайе могла только надеяться, что он поймёт её правильно. И продолжила. — А что до этого дома, то ни у кого такого нет, обрати внимание. Такой внутренний дворик, цветы, видишь, высажены вдоль окон? — с каждым шагом вперёд, походка её становилась всё легче, словно она молодела пока рассказывала, — Тут всё женской рукой сделано, Хюма лично каждый отрезок ткани там выбирала. Вы ведь не выходили, а запирались, помнишь? Она старалась построить для тебя сказочный дом, такой, знаешь, как красивую книжку, чтобы ты не расстраивался. — ласковая рука Дайе погладила его по спине, а голос стал тише, — А потом, когда с ней случилось то, что случилось… Её сводили с ума рисунки на стенах. Как-то раз она даже разговаривала с солнцем над твоей кроватью. По мере рассказа лицо Мехмеда становилось всё смурнее, и Дайе отдернула себя, понимая, что наговорила лишнего. К чему снова упоминать дурные воспоминания об умершей? Но воображение Мехмеда уже само вырисовывало ему весь сюжет, дом, в котором он провел первые годы своей жизни на земле, вдруг предстал пред ним, как живой, и Мехмед ощущал пространство ростом мальчишки, коим и являлся в прошлом. Сразу перед ним сменялись картины прошлого. Мама без лица. Её длинные волосы щекочут ему нос, пока она укладывает его спать. Окна дома почти всегда открыты, ведь по ночам она всё запирала на три замка, отчаянно волнуясь, что «кто-то придёт», и с головой укрывала сына чтобы «он не заметил». На душе сделалось дурно. Мехмед мотнул головой, стараясь отогнать призраки прошлого. Дайе почувствовала как под напряжением его рука стала дрожать. — Я бы тоже предпочел его больше не видеть. Есть хочу, пойдемте. Ему на секунду показалось, что он едва не сломал себе челюсть от того, с каким усилием её сжимал.

〤 〤 〤

Мехмеду всегда казались глупостью правила обитания во дворце. Какой сюр! Кто вообще будет пресмыкаться пред одним единственным человеком, чтобы потом за спиной творить невесть что? Все знали, что Султан это лишь видимый контроль. Каждый из обитателей дворца ясно ощущал свою роль здесь. Можно даже сказать, что внутри действовала своя иерархия и свой механизм, в то время как Султан был лишь тем, кто его вводит в строй. Без него долго механизм не протянет — всё-таки за самые важные процессы отвечают именно его слова и мысли, но если вещь чуть менее важная, её могли до него даже не доносить. Общество Султана не выносило его. Это Мехмед запомнил, усвоил и обвел жирным шрифтом. Даже в последний раз, когда они виделись с Султаном, никто из его подданых не посмотрел в его сторону провожающим взглядом. Он знал. Потому что сам смотрел. Наблюдал за тем, как они в тишине оборачивались по сторонам, ожидая, когда стук колес по брусчатке прекратиться, чтобы они дальше могли заниматься своими очень важными делами вроде испития чая и обсуждением свежих сплетен. Общество Султана не выносило его мать. Помимо рассказов Дайе-хатун, у Мехмеда были свои уши. Нерасторопные служанки, прислужницы при гареме, сами наложницы и их подруги — все, кто хоть что-то помнил или слышал по рассказам их старших подруг — все они говорили о ней, стоило ему пройти мимо. Они называли её падшей женщиной, описывали все её изъяны, судачили о проклятии и яро упоминали её сумасшествие. Поймай он их на слове, спроси с них за эти речи — так они бы сразу все прятались! Болтали, что это нелепица, что всего лишь пересуды из чужих уст, что вообще всё это сказки! Мехмед бы так и повесил каждую сплетницу за волосы пока та лысой не останется, да нельзя. Хуже того, что слушая все росказни, он и сам проникался к своей матери неприязнью. «Неужели ты была такой слабой? Правда ли, что про тебя говорят, маменька? Что ты тёрлась у Султана до тех пор, пока он из жалости не выбрал тебя? Такой ли он был сердобольный, что не смогу пройти мимо? И чего же — или кого — ты так боялась, мама? » Общество Султана уважало только Дайе-хатун, помня её стать и благородство, возросшее за эти годы. Они смотрели на неё, как на мученицу, что возится с вошью, чтобы выслужиться перед Всевышним. Были ли на ней грехи? Должна ли она была за что-то выслуживаться перед небесами? Отнюдь. Это была добросердечная строгая женщина, что с годами потеряла свою прыть и стала более спокойной и всепрощающей. Только при ней Султановская свита молчала, боясь бросить злое слово. И Мехмед не знал, как к этому относиться, но во всяком случае, пока наставница при нём, он ещё сможет вернуться и всё разузнать. Дайе-хатун и без того знает больше других. Пусть всё будет так — Мехмед больше не позволит обвести себя вокруг пальца, он выучится лести злословников — чтобы его не смогли упрекнуть, он выучится маскировать свои настоящие эмоции — чтобы о нём не смогли сделать простые выводы, он выучится самостоятельности, не втягивая никого в свои планы — чтобы больше никто не смог разбазаривать его драгоценное время. Мехмед вернётся, и отомстит каждой твари, косо взглянувшей в его сторону.