VIII Юность
10 апреля 2025 г., 17:45
Он не запомнил, как его вывезли.
Не помнил, как выглядели лица тех, кто сопровождал, — все они сливались в один силуэт, полный презрения и скуки. Они не видели в нём ни шехзаде, ни мальчика, ни жертвы. Просто… бельмо на глазу, которое наконец-то перестанет маячить.
Нервный интерес. Тошноту от его имени. И острое, предательское любопытство.
«Придурок, зачем трогал девку? Сидел бы тихо — глядишь, и до трона бы дожил.»
Ему не дали ни с кем попрощаться. Да и разве было с кем? Разве что с самим собой — тем, прежним. И этот прощальный взгляд в стекло стал последним, что он запомнил о себе тогдашнем. В одну реку дважды не входят. Маниса встретила его запахом пыли, хлеба и конской шерсти. Провинция, где юные шехзаде учатся править, если их ещё считают достойными. Город-испытание. Клетка для хищников, которым предстоит либо сдохнуть от скуки, либо научиться рвать горло — чужое, конечно. Первое время его сторонились. Местная знать смотрела с опаской, слуги — с жалостью, а преподаватели — с унынием. Он нёс в себе клеймо неудачи. Он был тем, кого сослали за то, что позволил себе слишком много. Иного за такое могли и повесить. Люди не хотели прикасаться к нему, словно он был чумным. И Мехмед впервые молчал. Не спорил. Не оправдывался. Пусть все думают, что он проиграл. Пусть расслабятся. Ослабят бдительность.«Тише едешь дальше будешь»
Мехмед учился с остервенением, как зверь, глотающий камни, лишь бы не сдохнуть с голоду. Риторика, история, математика, богословие — он впитывал всё. Не потому, что хотел, а потому, что это делало его опасным. Знание — как яд: медленно убивает того, кто в него не верит. — Владеющий знанием — владеет целым миром. — шептал себе Мехмед, когда становилось худо. Это выражение настолько приросло к его рту, что разбуди его посреди ночи — это будет первым, что он скажет. Когда один из наставников однажды бросил в лицо: — Вы всё равно останетесь лишь брошенным сыном. Кто доверит вам страну? Я не доверил бы вам даже хромую ослицу. Брошенный сын. Оставленный. Забытый. Упрятанный. Как и его прошлое, в котором все эти слова имели место. Нет, это всё они говорят только потому что видят Мехмеда таким. Они знали его таким! Теперь он изменится, он сделает всё, чтобы все пришли в замешательство при виде него, чтобы каждый, сворачивая шею, чтобы посмотреть в его сторону задавался вопросом: «ужели это тот самый Мехмед?» Поэтому Мехмед не отвечал. Просто в ту же ночь сжёг свои старые рисунки, письма матери, которой он писал, зная, что она никогда их не прочтёт, выдрал страницы из дневника, в котором остались домашние задания, которые он списал у Нурай. Будь его воля, он бы и кожу с себя содрал, и имя сменил, и волосы остриг, как делают это с провинившимися или безумцами. Мехмед ненавидел вялость своего тела, ненавидел хилость при высоком росте и каждый раз, глядя на себя в зеркало, он думал о том, как похож на гнилую яблоню с свисающими ветвями. Такое выкорчевать или сжечь за милое дело, а потому он понял, что дальше так продолжаться не может. Утренние тренировки, сабля, верховая езда, спарринги — Мехмед довёл себя до изнеможения. Он должен был стать тем, на кого никто больше не осмелится поднять руку. Должен был стать тем, глядя на кого, ты не подумаешь вступать в драку, не задумаешь сдерзить. Однажды Мехмед упал в конюшне, истощённый после дня на жаре. Его нашёл местный конюх — вытаращился большими глазами, испугался, что этот мальчишка едва ли живой. Растормошил, полил водой из чана, хотел оттащить в тень, но Мехмед очнулся и, с трудом поднявшись, прохрипел: — Я сам. Так он и полз, по жаркому камню, весь в пыли и рвоте. И всё же — сам. Но самую большую работу он проделал внутри. Мехмед учился говорить. Не ртом, не словами, а интонацией, паузами, глазами. Учился держать взгляд, пока собеседник не начинал мяться. Учился говорить правду, если она ранит. И врать, если правда мешает, как еда, застрявшая в зубах. Иной раз он удивлялся своему голосу — это ли говорит Мехмед? Откуда взялось столько силы? Даже торговцы стали уступать ему в цене. Конечно, перед этим была маленькая словесная баталия, которая помогла в дальнейшем Мехмеду изучить основы «психологии», и всё же эффект был. Мехмед не знал, с какой целью Султан сослал его в очередной раз. Чего хотел этим добиться? Чему научить? В конце концов, Маниса не сделала его мудрым. Она сделала его хищным.***
Всё это время Лале жила во дворце, как будто её существование было прописано в какой-то забытой главе хроник — мелкой строчкой на полях. Она не входила в круги власти, не участвовала в интригах, не метила никуда. В конце концов, для подобного она всё ещё была слишком юна. Но именно благодаря этому её и не трогали. Оставили при цветах, книгах и солнечном свете. Только она знала: тень всегда была рядом. Она просто научилась с ней жить. И Лале училась. Сначала как все — послушно, старательно. Потом — жадно. Знание было её оружием, её отдушиной, её спасением. Ей нравилось читать, пока за окном шумел сад. Нравилось разбирать переписку чужих времён. Она училась языкам — греческому, армянскому, итальянскому. Здесь на них редко говорят, так что обычному человеку они ни к чему, но её поражало, сколько слов можно использовать для одного и того же названия. И всё же, несмотря на тишину, сердце её было неспокойно. Иногда, проходя по коридору, где много лет назад запирался тот самый мальчик, она чувствовала, как холодом отзывается спина. Слышала звук собственного дыхания. Смотрела в сторону покоев, которых давно не существовало. И иногда ей казалось, что там по-прежнему кто-то дышит. Но потом появлялись они — и это спасало. Аслан и Влад. С ними она могла быть собой, без притворства, этика и желания услужить. Аслан вечно бурлил энергией, словно у него внутри кипела весна. Он устраивал танцы в пустых залах, крал фрукты с чужих подносов, разыгрывал стражу, называл Лале «нашей самой вредной жемчужиной». С ним было легко и весело. Он умел быть и братом, и шалопаем, и тайным защитником. Влад — другой. Говорил мало, вёл себя отчуждённо — если бы не обстоятельства, Лале трудно было бы представить, как ещё они могли бы хотя бы заговорить. Осторожный, как нож в ножнах. Он редко говорил, но слушал всегда внимательно, словно мысленно делал заметки, хотя внешне выглядел равнодушно. И всё же, он первым заметил, когда Лале стала бояться прикосновений. Он первым предложил ей кинжал — «не для врагов, а чтобы не чувствовать себя безоружной». И ни разу не спросил о той ночи, но Лале знала — если бы она рассказала, он бы унёс это в могилу. Перед этим, конечно же, попытавшись ответить обидчику. Они были её семьёй. Не по крови — по выбору. Они ходили в сад под покровом сумерек, обсуждали мифы и придумывали, как бы они жили, если бы не было дворца, титулов и прошлого. Аслан мечтал о корабле, шумном море и приключениях. Влад — о библиотеке в горах. А Лале? Лале не знала. Может, ей не нужны были особые строения, дальние страны, может, ей просто нужна была…тишина. Вот это самое спокойное и тихое счастье без интриг и сюжетных поворотов, без швов и трещин, без заминок и пауз. Просто семья, любящие люди рядом, сменяющееся время года и мирное небо над головой. И чтобы никто никогда не смотрел на неё, как тогда, с тем притяжением, от которого хочется вывернуться наизнанку. Слухи о Мехмеде всё равно доходили. Они шептались по галереям, змеились через закрытые двери. Где-то в Манисе он стал чем-то или кем-то. «Он теперь совсем другой», — говорили. «Умён, сдержан, пугающе вежлив», — добавляли. Лале никогда не слушала их до конца. Каждый раз, как только звучало его имя, она резко вставала, как будто её окликнули. Уходила, пока не стала вспоминать тот вечер во всех деталях. Но даже если ты уходишь — воспоминания идут следом. Они ночуют на подушках, шепчутся под утро, прячутся в чашке с мёдом. Иногда ей казалось, что он сидит в той самой тени сада, снова щурится, снова ждёт. Иногда ей казалось, что она всё ещё та девочка, которую он хотел подчинить. Но она выросла, она стала другой. Пусть без железа, без плети, но с сильными корнями, что выкорчевать, ни срубить. И с голосом. Она просто не знала, что он вернётся. И что, когда она снова его увидит — всё, что было за эти годы, придётся либо сказать… либо утопить в себе.***
Однажды, спустя несколько лет, он стоял у окна своего особняка и смотрел, как садовники подрезают розы. В этот момент к нему подошёл слуга с письмом. Печать — дворцовая. Чужим ровным почерком выведены две строчки — значит, послание срочное и важное. «Повелитель желает видеть вас. В Стамбуле начинаются новые времена.» Мехмед усмехнулся. — Позвал, значит. Опять. И я в эти времена вписываюсь, значит? Он не спешил собираться. Пусть подождут. На этот раз — он будет диктовать, когда ему явиться.***
Это был обычный день. Один из тех, что стираются в памяти, потому что ничем не отличаются от десятков других. Лале сидела под навесом, перебирая свитки — новые распоряжения по библиотеке, чей-то список трав для сиропов, заметки о ремонте фонтана. Ветер чуть трепал лёгкий шарф на плечах, а пальцы её лениво листали страницы, пока взгляд уплывал за перила — в сад, в небо, в привычную пустоту. Пришёл стражник. Он поклонился и сказал спокойно, почти буднично: — Доброго дня вам, Лале-хатун. Султан Мурад велел оповестить всех, что Его высочество Шехзаде Мехмед прибыл во дворец. Собрание проведут в главном зале. И всё. Лале не сразу поняла, что именно он сказал. Разбирая бумаги и донесения, все имена плыли перед глазами, сперва она кивнула и слова как будто проплыли мимо, не коснувшись кожи. Она даже не подняла глаз. Наверняка речь шла о каком-нибудь служащем... Только спустя мгновение в ней что-то изменилось. Словно воспряла ото сна. — Что?.. — выдохнула она. — Его высочество. Только что прибыл. Повелитель уже принял его. Теперь его покои — в восточном крыле.Восточное крыло.
Слишком близко.
Он вернулся.
Как гость. Как почти наследник. Как человек, которому снова поверили. Неужели ей предстоит увидеть своего обидчика снова? Лале резко и неуклюже встала, запутавшись в полах платья. Бумаги соскользнули с колен, рассыпались по плитке, но она не наклонилась. Только стояла, как будто внутри неё началась буря — тихая, вязкая, липкая. Она не знала, что чувствует. Нет, знала. Всё сразу: страх, злость, обида.«Какой он теперь?»
Пальцы дрожали. Сердце гудело в груди, будто кто-то бил в барабан изнутри. Она шагнула вглубь зала, закрыв за собой дверь. Оперлась о стену, глядя в пустоту. Дышала. Считала удары сердца. Пыталась вспомнить всё, чему научилась за эти годы: спокойствию, выдержке, вежливости. Но всё рассыпалось просто потому что она была не готова. И она знала — они столкнутся. В саду. В зале. В коридоре. Рано или поздно. Тогда Лале распрямила спину, прошла к зеркалу, поправила платок на волосах, провела пальцем по уголку губ. Она не знала, когда увидит его. Но когда это случится — он не должен увидеть в её глазах девочку из прошлого. Почему-то она думала, что это его спровоцирует.***
Мехмед вернулся не с фанфарами, цветами и сладостями, а с тихим шёпотом, почти будничным сопровождением. Во дворце не было праздника, танцев, угощений, не было крикливых стражников, не было даже звона сабель — только пустота и внезапное чувство: что-то изменилось. Мехмед вышел из кареты неспешно, будто земля под ногами сама обязана уступать его шагам. Высокий. Без прежней неуклюжести. Взгляд — ровный, спокойный, тяжёлый. Те, кто знал его мальчишкой, теперь отворачивали глаза.«Вот как выглядит власть, когда о ней не нужно заявлять.»
Маниса не научила его элегантности или этике. Там он учился ждать. Учился терпеть, глотать унижение и давиться гордостью. Его заставляли кланяться, чтобы потом он научился принимать поклоны. Он понял, как улыбаться, не раскрывая мысли. И главное — как делать так, чтобы даже враг не сразу понял, что стал добычей. Теперь он мог говорить красиво. Мог поразить знанием поэзии, повелевать голосом. Но всё это — лишь оболочка. Внутри остался мальчик, который не мог дышать, когда мать плакала у окна.***
Лале впервые увидела его снова в саду. Он стоял, скрестив руки за спиной, и смотрел на жасминовое дерево. Точно так же, как в первый день их встречи. Только теперь это был другой Мехмед. Он повернулся к ней, и в этот момент Лале поняла — он её узнал сразу. И ждал. Ждал этого взгляда. — Лале-хатун, — медленно сказал он, — Не ожидал, что вы всё ещё здесь. Хотя… наверное, всё-таки ожидал. Она не нашла, что ответить. Её тело помнило всё — как он смотрел, как касался, как дразнил. Но этот человек перед ней… был будто из другой истории. — И что же вы делали всё это время? — сдержанно спросила она. — Становился тем, кого вы больше не сможете ударить словами, — коротко ответил он. И впервые за долгое время не усмехнулся.
