Семья.

Губы дрожат, к горлу подкатывает истерика, но все слёзы уже выплаканы. Холодно, он не чувствует пальцев рук и ног. Больно. Но где конкретно не понятно. Ничего не понятно. Он протягивает пальцы к костру, к какому не помнит. Губы слабо шевелятся… Кажется он что-то говорит? Он не помнит… В памяти остались лишь два куска сахара, протянутые солдатом, — рафинад, теплая рука по отечески прошлась по золотистой шевелюре: «Возьми, вот…» — тихо прошептал он. «Мне это не нужно…» — он облизывает пересохшие губы — сахар в руках солдата выглядит таким заманчивым — сладкое он любит, но не то время, чтобы об этом вспоминать — «Я могу вообще не есть.» «Сахар? Да-к какая же это еда, малец?» — солдат усмехается, и будто специально дразня, покачивает ладонь со сладостью — «Возьми, говорю, не обеднею я от двух кусков…» — он качает головой, желудок, как назло издает протяжное урчание — свой пай он отдал кому-то из ребят, уезжающих из оккупированного района, солдат хмурит брови, а потом выдает строго — «Это приказ! Я старше по званию.» Папа учил его не нарушать приказы, он берёт кубики рафинада, один пряча в кармане, второй кладя за щеку. Приятная сладость окутывает небо, он довольно щурит глаза. «Негоже детей на войне держать, не гоже…» — тихо вздыхает солдат. «Я не ребёнок.» — отвечает он — «Я воплощение!» «И сколько же тебе лет, воплощение?» «Восемь!» — на это солдат лишь смеётся, он хмурит брови — «Крюково — мой район — я обязан его защищать!»

***

Девятого мая Даня никогда не выходит из дома. Девятого мая Даня не включает телевизор, не слушает радио и вообще не выходит на связь. Девятое мая Даня любит и ненавидит одновременно. Да, девятое мая — день победы, да, он счастлив, что СССР победил. Но, помимо победы — девятое мая — это напоминание о том, что война вообще была. А об этом Даня точно не хотел вспоминать. Прошло не так много времени, с тех пор, как его перестали мучить постоянные приступы ПТСР, чему он был несказанно рад, ведь из всех видов ПТСР его нервная система решила выбрать самый выебистый — Соматоформный тип. И, сегодня, Даня не был уверен, что оно не возобновится, ведь, хоть тот инцидент и обошёлся для него хорошо, это всё же повлияло не в самую лучшую сторону на его ментальное здоровье, если выразиться мягко. Всё хорошо. У него всё хорошо. Он сейчас просто выйдет из комнаты, улыбнется отцу и вернется в комнату — план отличный. Даня открывает дверь… Отец сидит за компьютером, видимо строча очередное нововведение, за которое его позже проклянут абсолютно все, Саша с интересом рассматривает граммофон, да, у Дани и такая древность имеется. Между прочим подарок! — когда Романов только успел приехать, а главное зачем? — Привет… — выдыхает Даня, Саша салютует рукой, но воздерживается от ответа. — Здравствуй… — лицо отца стало немного напряженным, видимо, вчерашний разговор сказался, он хочет, что-то сказать, но Даня его перебивает: — Интересно? — он обращается к Саше. — Да, давно не слышал граммофон… Можно я… попробую поставить пластинку? — Да, конечно… — А… — Саша достает из ящика пару одинаковых белых конвертов, в которых лежат столь же одинаковы виниловые пластинки — Они у тебя не подписаны… — Поставь любую… — Даня безразлично машет рукой, но тут же жалеет о своей халатности…

«Шёл в атаку яростный сорок первый год.

У деревни Крюково погибает взвод.»

Подарочная пластинка… Та самая… Твою мать.

«Все патроны кончились, больше нет гранат… Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.»

«Бери гранату вот так…» — солдат сжимает холодную гранату в его руке, показывая, как второй рукой вырвать чеку — «Главное кидай дальше и как можно более метко — гранат мало. Понял?» — он кивает.

«Лейтенант израненный прохрипел: — Вперёд! У деревни Крюково погибает взвод.»

В животе появляется неприятный комок, Даня немного резко выдыхает, сознание начинает медленно уплывать…

Но штыки горячие бьют не наугад. Их в живых осталось только семеро молодых солдат. Их в живых осталось только семеро молодых солдат.»

Кровь, много крови… Она буквально везде. Она путается в его белокурых волосах, скрипит на зубах, и неприятно липнет к рукам… Он медленно закрывает и открывает глаза. Это всё страшный сон. Этого не может быть по настаящему… Он сжимает гранату — «бах» — кажется попал. Ползком, ползком… Рядом падает тело… Чьё? Чьё тело?.. Ничего не понятно. — Даня? — чей-то голос звучит на переферии сознание, на нем трудно сосредотачиваться… — Черт! Боль в головной коробке нарастает, сердце стучит бешено отчеканивая: «Тук-тук» — пальцы больше не сжимаются, кажется ему прострелили руку… Что-то ложится на плечо, аккуратно. — Даня… Какой сейчас год?.. Какой год? Ответь… Какой? Какой год… Сорок первый… Или нет? — Сегодня девятое мая две тысячи двадцать третьего года… Ты дома, Даня… дома. Тут безопасно. — его обнимают… — Дыши… дыши… Вдох-выдох, вдох-выдох… Прости, я не знал, что на этой пластинке… Сука… — Всё хорошо, меня можно отпускать. — Даня дышит… Голова неприятно болит, но всё должно скоро восстановиться… — Это не первый приступ ПТСР? — Саша не отпускает его, наоборот, прижимает лишь сильнее. — Саш… — Даня тяжело вздыхает. — Это не первый приступ ПТСР. — спокойно и уверенно повторяет Саша. — Да… — Дане остается только согласиться. Отец стоит рядом, в глазах читается искреннее беспокойство… Даня хочет скрыться от этого взгляда. Саша отстраняется, отец протягивает ему стакан воды… Даня аккуратно обхватывает его обеими трясущимися руками, осторожно глотая холодную воду, пока Саша контролирует, чтобы он этот чертов стакан не выронил… Как же стыдно перед ними… Он такой слабый. — Ты не говорил никогда об этом… — осторожно говорит отец, и Дани хочется провалиться сквозь землю. — Они кончились около десяти лет назад… Так что какой смысл о них говорить? Да и они не частые были… — Ты же прорабатывал их с… — Нет, Саш. Но я не испы… Его обнимают…