Семья.

Данечка хороший мальчик, правда. Правда, он бухой в хламину и уже давно перестал думать о том, что и в каких количествах вливает в свой организм. Ему просто ахуеть-пиздец-сука-ебанный-в-рот как хорошо, и, да, он, блять, умеет материться. Данечка хороший мальчик, правда, просто после третьей Маргариты он активно заигрывает с каким-то мужиком, надеясь, что этот ебанат, предложивший ему какой-то коктейльчик, наконец перейдет от тупых подкатов к действию. Данечка хороший мальчик, правда, просто он пуст… Что-то в грудной клетке хрустнуло и рассыпалось с тихим звоном весенней капели. Это что-то когда-то было очень важным и значимым, без этого чего-то трудно представить себе его будущую жизнь, о которой думать хотелось меньше всего. — Данила? — голос за спиной кажется знакомым. Данила оборачивается, картинка перед глазами плывет, поэтому фокусировать взгляд конкретно на на человеке, окликнувшем его — трудно. Но и не узнать стоящего перед ним Татищева тоже. Данечка пьяно улыбается, кладя руки ему на плечи. — Татищев… — сладко тянет он его фамилию. — Ты пьян? — спрашивает удивленно Серёжа. «— Нет, Серёженька, что ты, конечно, нет. А алкоголем от меня пахнет, потому что рядом с алкашами стоял.» — хочется съязвить, но вместо этого Даня честно и лаконично отвечает: — В дерьмо. — Сколько ты выпил? — Три Маргариты, колу, девять рюмок текилы, какой-то дерьмовый виски, запил пивасик и отшлифовал коньячком… — на секунду он думает, всё ли перечислил, и прикинув, в своё пьяном мозгу, даже понимает, что добавил лишнего — Хотя нет, колу я не пил. — Это всё? — тихо спрашивает Серёжа, смотря на него как на какой-то экспонат из Третьяковской галереи. — Ещё какой-то чувак предложил мне какие-то таблеточки, сказал, что на хахашечку пробивают. — И… — Пробивают. -говорит Даня, сгибаясь от хохота. Татищев в очередной раз оглядывая его с ног до головы. Плевать. Пусть смотрит. Всё равно. Включаются «Депрессанты» — Мукки, Даня поднимает руки вверх, дрыгаясь под незамысловатый мотив. Ему хорошо. — Так, тебе надо протрезветь… — Серёжа резко встряхивает его за плечи. — Зачем? — удивленно спрашивает Даня, смеясь и улыбаясь — МНЕ ХО-РО-ШО. — он растягивает последнее слово по слогам. — Потому что ты блядь не в адеквате! — ещё один трясок. «— Сука, Серёж, я ща блевану…» — Данечка тяжело вздыхает — Ты хочешь, чтобы я протрезвел? — получив утвердительный кивок, Даня впивается в губы напротив, словно в последний раз, настойчиво цепляясь руками, не давая отстраниться, а после подается немного влево, и они падают в бассейн. Холодная вода бьет по мозгам, адреналин в крови зашкаливает. Воспоминания вчерашнего дня мелькают перед глазами. Чужие грубые руки, пошлые поцелуи, синяки. Желание, животное желание в чужих глазах. Нет, он не злится на того мудака, он злится на себя. Даня ненавидит свое грязное тело, Даня ненавидит свою уродливую душу, Даня ненавидит неправильного себя. В душе скопилось столько злобы и боли… Желания всплывать нет. Он кричит, срывая голос в немую воду, которая способна скрыть следы слез на щеках и обеззвучить зов его души о помощи. На сушу его вытягивают Серёжины руки. — Сумасшедший. — тихо говорит Татищев, смотря на него одновременно и со злобой и с плохо скрываемым беспокойством. Даня слабо поднимает руку показывая ему лаконичный фак. Потом прислушиваясь к ощущениям своего тела выдает: — Оппачки… Меня немножечко тошнит… — возможно, кола всё же была лишней, думает Даня. — Так-так, только не здесь. — Серёжа без лишних вопрорсов подхватывает его на руки и тащит к туалету. Что ж, к своему же счастью успевает он вовремя, ещё бы секунда и Московского бы вывернуло не в унитаз, а на его футболку и хоть та и была уже изрядно потрепана временем, марать её, какой-то жидкостью и остатками лайма не хотелось. Татищев держит золотистые волосы, что, по мнению самого Дани довольно мило с его стороны — отмывать новоокрашенные дешёвым тоником волосы Московскому не хотелось — и даже каким-то образом умудряется держать его трясущиеся тело. Даже отец ни разу не доводил его до унитаза, чтобы проблеваться после тяжёлой пьянки, заканчивая свою заботу подставленным к его кровати тазиком. — Всё… я закончил… — тихо говорит Даня, окончательно ослаблено склоняясь над унитазом. — Так, понятно. — Серёжа кивает, и одним рывком поднимая хлипкое тело с грязного кафельного пола, буквально кидая его в умывальник, да так, что Даня едва успевает схватится бледными дрожащими пальцами за бортики раковины, чтобы не упасть в неё лицом, и будто в противоположность тому, как его грубо и резко закинули в рукомойник, с его лица аккуратно и нежно смывают остатки рвоты, умелыми движениями помогая прополоскать рот, потом осторожно садят на пол, прислоняя к холодной стене, и заглядывая в мутные синие омуты спрашивают: — Ты там хоть как? — Всё хорошо. — дрожащие посиневшие губы шевелятся слабо, из-за чего слова трудно разбирать. — Вот только не пизди, а? — тихо говорит Серёжа тяжело вздыхая — Покутил в культурной столице называется… — закатывает глаза, перенимая знаменитую Данину фишку — Ладно, куда уж деваться. Его подхватывают на руки и несут с такой осторожностью, будто он фарфоровая Кукла, которая может разбиться от любого неверного движения. Дане даже смешно и удивительно, как такой грубый с виду мальчишка может быть таким нежным именно с ним… Неужели? Впрочем, это было очевидно. По взглядам, по неловким движениям и краснеющим щекам — сложить два и два в уме не так трудно. И почему он только этого не замечал раньше? Вернее замечал, но значение этому особого не придавал. Когда всё это началось? Почему не признался? Вопросов в голове много, но обдумывать их так геморно… — Ты лёгкий такой… будто вообще ничего не весишь… — задумчиво говорит Серёга, и будто с укором спрашивает — Ты вообще хоть что-то ешь? — Ага, тебя… — тихо говорит Даня, снова впиваясь в Татищевские губы. Целовать Серёжу на удивление приятно, терпкий вкус никотина придает поцелую какую-то особенную дурманящую пикантность. Даня целуется по пьяне не в первый раз и, наверное, далеко не в последний, в отличие от объекта его своей… любви? Даня пока не хотел давать этому какие-то внятные характеристики. Серёжа отвечает в поцелуи хоть и так-же страстно, но довольно-таки неумело и несмело, в конце концов отстраняясь, густо краснея: — Я не хочу пользоваться пьяным телом. — тихо говорит он. — Я не пьяное тело. — отвечает Даня, и в этом есть доля правды, быстрый метаболизм делает своё дело, всё-таки они не люди, так что не смотря на то, что голову ещё чуть-чуть кружило, и в организме определённо ещё сохранялась определённая доза алкоголя, он был практически трезв — Я хочу этого, Серёж. — вообще, тут уже правды меньше, с одной стороны Московский хотел этого, с другой боялся… Дальше поцелуев он не заходил никогда, да и не зашёл бы, наверное, если-бы не вчерашний вечер… после… после того, как это животное его чуть не… не изнасиловало в груди поселилось какое-то странное чувство неопределённости и ненужности, которое он и решил заглушить столь своеобразным образом. Как говорится — клин клином вышибается — Трахни меня, как последнюю суку. — тихо просит Данечка, облизывая тёплые губы напротив и настойчиво проникая в чужой рот, Серёжа отстраняется, говоря тихо: — Сейчас поедем в мотель, ты по дороге протрезвеешь, и там уже понятно будет, поспим или переспим. Он вызывает такси, которое приезжает буквально через пять минут после его звонка, аккуратно усаживает его на задние сидение, а сам садится на переднее, рядом с водителем, давая ему время всё обдумать. Серёжа хочет этого. Московский об этом знает точно, но трогать его без явного согласия не собирается, кажется, если по приходу в номер он скажет что-то на подобие: Я передумал — Татищев и слова ему не скажет. Не скажет, потому что… Блять. Так смешно звучит… Не скажет, потому что любит. За те двадцать минут, что они проезжают от клуба до мотеля, Даня окончательно укрепляется в своем желании заняться этим именно с ним. Он не пожалеет. Такси останавливается, они выходят из машины, поднимаясь по довольно крутой лестнице, которая явно проверяет на прочность его вестибулярный аппарат и трезвость. Мотель явно дешёвый, но сейчас это последнее о чем хочется думать. Они не говорят. Просто Даня молча уже третий раз за этот вечер нагло впивается в чужие губы, про себя, не без азарта подмечая, что в этот раз у Татищева получается куда лучше, чем в первые два. — Я поступаю неправильно. — тихо спрашивает Серёжа, отстраняясь. — Ты поступаешь так, потому что я тебе разрешаю. Да, я немного пьян, но уже не настолько, чтобы не отвечать за свои действия. Я хочу этого. — Даня повторяет настойчиво и уверенно — Я хочу этого. Слышишь? Серёжа кивает и целует аккуратно, нежно в щеку, в уголок губ, он исследует Данино тело, поцелуи спускаются на шею и он буквально шарахается от синеющих следов на шее. — Похуй. — тихо говорит Даня, снимая с себя толстовку — Уже не болит. Серёжа не спрашивает, он целует тело, каждый шрам на запястье, каждую родинку и венку. Вчера Даню вбивали в холодную мокрую траву, сегодня нежно укладывают на постель. Вчера у него ни о чём не спрашивали, сегодня каждое действие приходит в исполнение только с согласия с самого хозяина тела. Вчера не было любви, сегодня была только она. Любил… Серёжа его любил. Это чувствовалась в осторожности его действий, это считывалось в чёрных глазах. Для Серёжи он был не очередной выебанной сукой… Для Татищева он принципе был первым, но тут даже дело не в этом, а в том, сколько нежности было в его словах и сколько решимости горело в его взгляде. Ночь. Дешёвый Питерский мотель. Цепкие бледные пальцы, сжимающие простынь, звездное небо и сигарета, скуренная на двоих. Эту ночь они оба запомнят. Даня проснётся в тёплых объятиях из которых, впрочем выбирается почти сразу. Ему будет больно от осознания, что это была первая и единственная их совместная ночь, но он всё решил. Московский довольно быстро одевается, замечая в отражении проснувшегося Татищева, внимательно следящего за его действиями. — Сейчас ты скажешь, что это ошибка, а я с тобой соглашусь. — тихо скажет Даня, уводя взгляд. — Дань, это не ошибка, — ответит Серёжа, порываясь встать и заключить его в объятия — я правда люблю тебя. — сорвется с бледных губ, которые за одну ночь успеют стать для Московского желанными и родными. — Не подумай, Серёж, секс был классный, но — Даня увернётся от объятий, направляясь к выходу — я не хочу серьёзных отношений. Я не хочу, чтобы мне было больно. — он намеренно не посмотрит в чёрные глаза, ведь он знает, что своими действиями разбил чужое сердце. Ему будет жаль, чертовски жаль Серёжу, и возможно тогда он искренне пожалеет, что для этого выбрал его, а не того ебаната, предложившего ему коктейль, но сделанного уже не вернуть — До скорой встречи. — тихо бросит Московский, захлопывая дверь. С того дня, он запретит любить себе и себя. Воспоминания этой ночи останутся самыми чистыми и светлыми. Он искренне полюбит их. Но… Данечка хороший мальчик, правда, поэтому он никогда и не с кем не разделит ни эти воспоминания, ни своё тело, Московский поклянётся себе в этом. Потому что знает — он хороший мальчик, а хорошие мальчики не плачут. Хорошие мальчики в принципе не чувствуют… Именно поэтому Серёжа не подходит ему, ведь он сначала полюбил его обнаженную душу, а не тело. Этот день станет их первым и последним. Но он будет завтра, а пока сладкий стон срывается с его губ, пока Татищевские пальцы расстегивают ширинку его брендовых джинс.

Эх, Даня, Даня… Ты думал, что сорванные цветы не вянут? Тх, вянут ещё как.