Знакомый до слез

Черный человек. Черный. Володя появился таким в дверях. Длинный, хорошо сложенный, в чёрном пальто и полутьме коридора, он напугал Сергея до чертиков. Есенин оступился, увидев его высоченную мрачную фигуру, и чуть было не упал, если бы его не поймала за рукав рубашки шершавая тяжелая рука. - Чего... Зачем ты пришел? - наконец узнав полуночного визитера, возмутился Сергей, ища опору ногами и пытаясь стряхнуть с себя чужие пальцы. Маяковский белой горячкой ворвался в пьяную есенинскую ночь, сам совершенно не зная зачем. Он просто был уверен, что этот рязанский хулиган опять пьет, а потому поворчит, но не выгонит. Одиночество его доконало. Запах водки и сопливые бурчания под нос, которые ждали его здесь, были лучше в несколько раз. - Устал на кухне сидеть. - буркнул Маяк (а по-другому и не скажешь - правда высокий и правда светит), ставя на ноги тело под шафе и заходя в квартиру. - Ха-ха... Лиля уже не удерживает? Володя накинул пальто на вешалку, схватил за плечи Сергея и потащил за собой, а тот и не сопротивлялся. Злость закипала внутри. Он не хотел думать о Лиле. Она ему осточертела. Она ему стала противна, как и добрая половина Москвы. Сергей с легкой руки Маяковского оказался на стуле, тот сел напротив. - Читай. - Что читать? - Что написал, - нетерпеливо дернул рукой Володя и вскочил, резко поддаваясь ближе, - Декламируй, Есенин, ты же никогда не затыкаешься. Залезь на стол, размахивай руками, рыдай, умоляй меня прострелить тебе голову, можешь даже власть ругать! Мне все равно, но прочти мне что-нибудь! - Я пьяный не пишу, - мрачно ответил тот, совсем не смотря на бешеные от бури на внутренних водах глаза-прожекторы, - А я последние месяцы пьяный всегда. - Отчего же, Сергей Александрович? - в нервной улыбке скаля зубы спросил Маяковский, словно даже не пытаясь подтрунивать, а лишь выплеснуть свой накал. - Тебе то какое дело, Владимир ты бля... - Владимирович. - Да мне хоть Ильич! Зачем пристал? - Есенин, начинавшей дрожать рукой, вылил последние капли вина в граненый стакан и залпом выпил все, поставив со стуком пустую посудину на стол, - Читай, да читай! Сам дай мне что-нибудь, раз такой умный! - Я не могу. Мне нечего. Мне бы за что-то ухватиться... Даже про красное знамя не пишется. - Тогда ты ко мне зря пришел. Володя неявно смутился. Он опустил глаза, потер руками о брюки и, все так же резко вышел в коридор, доставая из правого кармана пальто сложенный в восемь раз тетрадный листок, уже когда-то помятый и снова разглаженный. Довольно старый кусок бумаги оказался перед Есениным, смотрящим исключительно в стол. - Что это? - по-пьяному сонно спросил Сергей. - Ты же хотел, чтобы я прочитал. Но я не буду. Сам. Недовольно фыркнув, качнув своим пшеничным пузырем волос, откидывая его с усталых глаз, хулиган дотянулся до листка и развернул его. - Дым табачный воздух выел... - проговорил он еле слышно, сам себе, поднеся палец к губам и пробегая текст спрятанный среди отрывистого быстрого почерка, в этот раз - неровного. Есенин читал, Маяк стоял подоле, чувствуя, как набегает на него тревога, так же стремительно, огромной волной как татаро-монголы на Русь. В горле заскребло, пить захотелось жутко. Он поправил манжеты, чтобы чем-то занять себя, смотря только вниз, в сторону стола не поворачиваясь совсем. Сергей дочитал. Он слышал это по шуршанию бумаги и тишины, которая натянулась от желания что-то сказать. - Я написал его Лиле. Вместо письма. Тут без эпиграфа и названия, я много раз его переписывал. Всё не отдам никак. А ему уже... Лет пять, или шесть. Тишина. Печальная. - Ты любишь ее? Тишина. Выжидающая. - Люблю...И тебя люблю, и Ленина, и Бурлюка, и всех! Всех люблю, мир люблю, жизнь люблю. Нравится мне - жить! Володя наконец нашел в себе силу повернуться на этих словах к нему хотя бы головой и взглядом, но это было совершенно зря. Голубые глаза не выносили. Он так и не понял, не научился. - Я не могу, Сереж. - Не моги и дальше. Есенин, помедлив, встал, скрипнув стулом, и мрачной тенью пошел вон из кухни. - Пить пойдешь? - послышалось уже из коридора, где-то рядом с дверью в парадную. Маяк, совсем и навсегда погасший, кричащий зияющей чернотой окон Зимнего, вспыхнул спичкой для папиросы красногвардейца. - Пойду. Дверь хлопнула. Листок остался на столе. Перепишет еще раз.