Знакомый до слез

Не видел он ни рассветов, ни закатов, брызжущих в стекла цыплячей желтизной. Только блики на бледно-солнечных стенах отражением были, но он забыл как определять, где утро, а где уже и спать пора. В ногах появляется с каждым шагом ноющая болезненная усталость, взлетать на пятый этаж так стремительно, через несколько деревянных ступенек, ему приходилось не часто. Сознание цепляется за какие-то трещины на рассохшихся оконных рамах, за крашенный в дешевую краску когда-то богатый подъезд, за плевки и окурки под ногами. Неотесанный, грубый народец. Держат шаг революционный. А он держится за перила, с которых откалывается краска, впивается в ладони. На кой черт человек с, казалось бы, приземленным взглядом и слогом, живет под самой крышей? Это ему - лирику - жить там надо. Витать в облаках. Да скинулся бы. Не вытерпел смотреть на эти облака. Как он еще терпит? Его самого терпит. Палец устало вжимается в звонок. Дверь распахивается. Ровно через семь секунд. - Чего тебе... Ты здоров? Он еле как поднял глаза наверх, к вытянутому выразительному лицу. - Ты зачем волосы сбрил? На зэка похож, - бурчит, отодвигая фигуру и пробираясь в квартиру сгорбившейся мышью. - Я зайду же, да? Дверь запирается, ботинки встают у порога. - А ты похож на каторжника, - его явно задело это усталое замечание, - Есенин, что у тебя с лицом? Солнце все же добралось до воспаленных глаз. Из кухни, куда вход был прямо из узкой прихожей, било прожектором, освещало как на допросе. Как давно вы бодры, Сергей? Говорите, точно и ясно. - Дня четыре. - отвечает он допросчику. Вслух. - Чего, прости? - Я не спал четыре дня... Его тело, покачиваясь, разворачивается к обескураженному, сияющему от бьющего света Маяковскому. Владимиру. Володе. Есенин стоит обреченно, клонясь к земле, как береза в снегу, жалобно глядя снизу вверх, в карию остроту глаз. Желваки, как лодки на волнах, заходили, челюсти сжались. Владимир делает шаг вперед. Сергею хочется дотянуться пальцем и разгладить складку между бровями, что была вырезана на его лице с рождения. Маяковский родился хмурым. И надменным. Сергей его другого и не видел то никогда толком. Легким дуновением, мимолетным отражением в окне проскакивали секунды, когда его темные брови не сходятся клином, вышибая из есенинских легких весь воздух своей непривычностью. Ему было странно видеть таким Володю. Таким...обычным. Его бы на фотокарточку да носить в нагрудном кармане. Чтобы грел. - Ты допился до чертиков. Руки сложились на груди, закрывая душу, которую плохо, но видно сквозь майку под распахнутой настежь рубахой. Жалко. Он не дотянется. - Знаю, - тут же жалобно всхлипывает, утирая лицо от холодного пота, - Я на квартире с ума схожу. Мариенгоф меня достал со своим имажинизмом, я устал от них уже. Устал от всего. Я спать хочу, Володя, понимаешь! А не могу. Уснуть не могу. Все кажется мне что-то в темноте. Тревога заснуть не дает. - А днем спать не пробовал? - А днем жить надо! Работать! Будь проклята эта работа, будь проклята эта лира! Меня все солнце каждый день допрашивает, - он разворачивается снова к окну. Голос его ослаб, он обреченно вздыхает, щуря глаза, смотря на своего мучителя, - Работал ли я... А я пил. Ругался матом и морду бил кому-то в кабаке. А может и не бил, не знаю. Только вот кажется, что я так бы не смог. Что это кто-то за меня. Но так ведь не бывает, Володя, да?... Господи, что за вздор, мне надо поспать. Тишина на вкус - микстура от кашля. Скривить лицо хочется, но он стойко терпит, смотря на окно. Выжигая глаза свои до бельма. Он уже снова в пространстве теряется, кожа не чувствует прикосновения широких ладоней, что холодком обдают плечи, желая снять с них пальто. Он высвобождает себя из фетрового плена, уже витая почти в облаках. Его сознание закрыло себя балдахином, не пропускающим ничего, чтобы ни один звук не мешал ему выспаться. Лживо выспаться. Он стоит где-то посреди поля, босой, и смотрит перед собой. Его кто-то толкает и призывает бежать вперед, но ему только чудится. Ему снится. Мучитель вдруг двинулся с места. Он просыпается снова, шагая по коридору, ведомый все теми же прохладными руками на покатых плечах. И от них пахло бризом. Он мог поклясться. Володя. Такой высокий и по-прежнему серьезный склоняется над ним, усаживая его безвольное тело на скрипящую металлическую кровать. Расстегивает первые пуговицы рубашки, и воздуха становится больше, но все равно не хватает. Схватить бы руки и не отпускать никогда. Но сил нет. Он засыпает опять. Снова сознание закрывается, снова показывает сны. Нет, дайте ему бриз. Дайте руки. Голова встречает подушку, и на ней также прохладно. Но он со сном борется. И с одиночеством тоже. Хватает за запястье, останавливая. Знает, что смотрят в упор острые глаза. Не видит, разгладилась ли морщинка. Тянет руку к себе, бормочет: - Не...не надо...я...сказать... Язык у него заплетается. Володя еле, но тепло улыбается. Запястье приходится отпустить. И рука камнем падает вниз, свисая с кровати, что скрипит снова, прогибаясь под телом. Голове подушки прохлады уже не нужно. Есть тепло широкой груди, где сердце бьется. Не на моторе революции, там не слышно кричалок. На чем-то другом. Легкое одеяло коконом опутывает две пары ног где-то у края кровати. Есенинские бледные руки хотят цепляться за голые плечи, снова опадая на белую простыню. Мерное дыхание успокаивает. Он еще дергается от ведомых только ему шумов и проваливается в призрачное забытие. Длинные руки смыкаются в кольцо на расслабленной голубой в полоску спине. Они дотянулись за случайной книгой на тумбе, а ему и не важно, что поглощать. Спать не хочется. А быть кушеткой ему не сложно. Солнце решило не заходить в гости в спальню на этот раз - все еще к закату клонится, на кухне пока живет. А ему что до солнца? Совершенно все равно. Есть кучерявая голова, что половину страницы ему закрывает. (Острые глаза смотрят в текст. Морщинка вряд ли разгладилась.)