Знакомый до слез

- Целуй. Держит за галстук, почти у самого горла. Не отпускает. Тянет на себя. - Не сейчас... - Целуй, говорю! - требует, чуть ли ногой не топает. От него пахнет дешевым вином и духами какой-то барышни, ожидающей его за столиком прямо сейчас, но они стоят в темноте прохода к каморке, в которой оставляли швабры официанты и нюхали кокаин студенты, наивно шушукаясь, скрывая себя. Здесь душно, свет желтой лампочки из зала полосой режет стену, места для двоих мало катастрофически, что приходится жаться друг к другу вплотную, почти видя мурашки на плечах и чувствуя капельки пота в кудрявых висках, к которым почти что прижат щекой. Сергей держит за разноцветный галстук, заставляя наклониться. Заставляя смотреть в глаза. - Здесь - не увидят. Целуй. Проверка пустоты коридорчика и теперь алкоголь не только на запах, но и на вкус. Тепло и влажно. Слюна течёт на подбородок, скоро на губах от укусов не останется живого места. Щеки розовеют с каждым вздохом. Сердце загоняется в животе. Целовать его было приятнее всего на свете. И даже без разницы, что изобьют и оклеймят, если увидят. Все живое внутри Володи тянется к нему, прижимается против воли, хочет растворить его в себе, оставить рядом с собой навсегда. Одежда мешает. Она мешает невероятно, нужно, необходимо до стука в висках потрогать бледную кожу. А Сергей сам касается талии, лезет пальцем под задравшийся край рубашки и ведет вниз, щекоча. Дразнит, манит. Издевается. - Ты пьян. - Ничего не могу с собой поделать, ты крепче любой водки. - Как же та Марусенька которой ты оды наобещал? - Пусть ждет. Закончим - скажу ей прощай. И буду надеяться, что больше не встречу. Как думаешь, они там все еще заседают? Он смотрит на обшарпанную хлипенькую дверь кладовки, не отпуская талию, обхватывая чужой ремень, не стесняясь нисколько. - Я проверю. Его рукам приходится отлипнуть от талии, чтобы дать пройти. Смотрит, как высокий, худой и невероятно красивый Владимир, который совсем скоро будет полностью в его власти, поправляет одежду, распахивает дверь и громогласно восклицает: - Долой яды, товарищи! Вперед к социалистическому будущему! Студенты, как тараканы, вылетают из коморки, чуть не снося с ног. Они, своими полными галлюцинаций глазами, ломятся в зал, а оттуда к выходу, но что их там ждало дальше - уже неинтересно. - Прошу, ложе свободно. - Ой, давай без этого. А сам улыбается, позволяет себя за руку утянуть в темноту и терпит грубое прижимание к стене. Сам вывел, сам захотел. Тут пахнет пылью и старой краской. Они двигают ширму, за которой гоняли чаи и кокс, скидывают с себя пиджаки, целуясь жадно. Руки то и дело вжимают в стену, наконец они поменялись местами. Теперь не ему склоняться. А тому голову поднимать. - Не медли, Володя, ни к чему. - жарко выдыхает, когда тот замирает, протягивая руки к ширинке серых брюк, что после разрешения, нет - приказа, спадают с глухим звуком на бедра. Внизу все горит и пышит жаром, прикосновение вызывает стон нетерпения, а они быстро-быстро расстегивают пуговицы на рубахах друг друга. - Без белья не холодно? - Я утром с похмелья одевался, мне было все равно. Он сбрасывает с себя майку и наконец-то, кожа к коже, пот к поту, сливаясь в одно целое. Бесстыдно и мерзко, в темноте и пыли, неровно дыша рот в рот. Перед ним картина. Прекраснее любой, что есть в Третьяковке. Румяное лицо и требовательная решительность на нем, неподдельное вожделение плещется. Сергей. Сережа. Нужен ему до боли в костях. И пусть даже так, пошло и грубо, но намерения чисты. Неправедное не может так до тла сжигать. Длинные пальцы скользят за резинку белоснежного белья, стягивая. Он, бысстыдник Владимир, колеблется лишь секунду и касается осторожно, с зацелованных губ срывая еще один стон. Прижимает к себе и ведет рукой вверх, тут же спускаясь, сжимая в руке плотно. Ему шипят куда-то в грудь, утыкаясь. Он целует кудрявую макушку, встряхивая своей взъерошенной и темной. Рука не перестает двигаться, наоборот, начинает быстрее и резче. Ноги подкашиваются, слабеют, сладостное нетерпение бежит электрическим импульсом по телу. Они так близко друг к другу, как редко бывают близки другие люди. И физические их оболочки не имеют никакого значения. А тот откидывается на стену, смотря прямиком в черные глаза своими, похожими на два больших озера, омута, и доказывает это еще раз. Безмерно. Безмерно любит и жаждит. Сам поддается, толкается в руку и губы кусает. Молодость бурлит в жилах. Шепчет что-то, улыбается, вздыхая глубже. Стена холодная, но тепло течёт по жилам от руки на спине, нежно поддерживающей и притягивающей поближе, чтобы нести вздор про любовь и самую приятную ласку, про то, что жить невозможно вот так. Порознь. Сережа ему улыбается. Знает, плут, про то, какой Володя оказывается - романтик. Никто не знает, а он - да. Поцелуи плывут по шее, слюна течёт до ключицы, еще пара поцелуев, и губы перестанут чувствовать, они потеряли четкий контур уже давно. Бесчисленны поцелуи. Пора распускаться цветам. Розам. Пальцы впиваются на секунды в плечо. У основания шеи краснеет бутончик, самый нежный укус. Вкус сладкой на вид кожи оказывается соленым. Экстаз заставляет руки дрожать, ртом воздух хватать, перед глазами видеть звезды, ярче небесных. - И как только такой лощеный франт как ты мог согласиться на постыдное деяние, достойное пьяницы-прощелыги? Ирония Сергея беззлобна, правдива отчасти. Нет, Владимира не одолевал пожар ревности, видя его с дамой. Не поглощала грусть от недостатка внимания дам в этот вечер, но необъятное чувство, желание, если хотите, охватило с головой, заставило эпатировать даже здесь. Удивить его, и там самым забрать себе полностью, жадничая. Дышат рот в рот, не боясь упасть без сознания. Теплое дыхание любви его на губах приятнее любого шепота женщины на ухо. Даже самого лестного. - Будешь прощаться с той... Как ее? - и Сергей кривится, мол, зачем ты, поганец, сейчас вспомнил. - К черту. Мы выбежим через заднюю дверь и уедем к тебе на квартиру. Штаны подбери.