Закормила

Гости задержались дня на три. Обывательскому глазу эти три дня кажутся вполне обыденными и ничем не примечательными, а для Рисы, нисколько не считающей себя старухой и собирающаяся дожить, между прочим, до 85 лет с горсточкой, они привнесли так много суматохи, что та и знать забыла о болях в коленях и мигрени, которая была предвестником смены погоды. Вся эта суматоха являлась в самых мелочных и незначительных делах, однако заставляла выть о спокойствии гостей и прихожан в округе. Сильнее всех пострадал молодой игумен. Он взялся за какую-то писанину, скрестив ноги и нагнувшись неподобающим образом, и обезумевшая от этой картины матушка Йешида с садистически направленной заботой категорическим тоном выпрямила спину парнишке и исправила параллельность ног. Этим дело не окончилось. Она притащила с собой подушки для табуретки, обеспокоившись циркуляцией крови в полужопиях, и давай подкладывать каждую под игумена. — Хорошая подушка. Спасибо. — Нет уж, извольте! Из нее весь пух вылез. — Эта в самый раз. — Ах, что вы! У нее наверняка колется рисунок. — Возьму эту. — Какой ужас! После игумен всякий раз прислушивался к шагам и на случай выпрямлял спину. Следующей жертвой стал ангел, босоногость которого повергла в шок старую монахиню. Где это видано, чтобы ангелы бродили по холодному полу босиком! Гостье были предложены старые гэта с деревянной перекладиной на подошве, которые наверняка служили какой-нибудь прабабушке Рисы, и совсем не утратившие свой функционал в запыленной льняной простыне. Ангелочек смотрит на это тапочное безобразие, благодарит за внимательность, надевает гэта на руки и сбегает на задний двор. Риса больше никогда не решалась подходить к ангелу, дабы не разочароваться в его разумности. Церковная кутерьма обошла мимо только Сузуку (хотя скоро выяснится, у нее получится самой создать себе проблемы), вовремя слинявшей в первый день, а на следующий она появилась к полудню после срочного визита к доктору, который, к слову, занял от силы минут двадцать от рабочего времени выуживанием жалоб из подопечной и полминуты прописывания успокоительных, необходимых к употреблению. Чисто из уважения девушка покупает тинктуру и укладывает ее среди остальных нетронутых собратьев на полке, как ценный экспонат истории медицины. От этих настоек Сузуке обыкновенно хотелось спать, а с этим у нее порядок и без пахнущих мелиссой рельефных баночек из-под виски. В общем, Сузукучка игнорирует предписания доктора и работу прогуливает, негодница. Перебить возбуждение желудка сыровяленным хамоном с трюфелем и сочно хлюпающим на тарелке насыщенным гемоглобином говяжьим стейком в соевом соусе удалось, к несчастью, на очень короткое время. Стоило отобедавшей Сузуке войти в храм, и она уже теряет голову от божественного присутствия ангела. Хризантемы облюбовали холл, возложили лепестки на алтарь и забили органные трубы абсолютно нейтральным запахом травы, но дурманящим подобно опиуму. Он уплотнялся, рисовал образы движения, а чуткий к искусству мозг дополнял деталями и оживлял пустую сцену: здесь у стены ангел закусывает нижнюю губу и выкладывает на ней ровные ряды зубов, дальше у дергающегося пламени (как колющийся трепет в животе) девушка склоняется над коробкой с истлевшими фитильками, придерживая под ухом волосы, но мятежная прядь выгибается под пальцами и ложится на влажные губы, ноги упрыгивают за угол — что-то упало. Дыхание цветов не поспевает за шустрыми шевелениями ангела, не смевшего окаменеть в одной позе — ладонь теряет фаланги, располовиненные колени сдвигаются в стороны, и образ рассыпается в урагане. Сузука долго искала новое пришествие и каждый раз оказывалась обманутой ложным шепотом лепестков. Ангельский кузнечик пугается неловкой поступи влюбленного демона и просвистывает над ухом, — оторвать бы эти сильные лапы! Цикады, мерзкие цикады хороводом лезут в ноздри, мерзко вопя под горячим пламенем чувств, обрывают единственную связь с Богом и оставляют Сузуку во мгле неуловимых молекул. Она мечется, собирает в ладони эти мелкие песчинки, с трудом ловя горсть и с лёгкостью теряя пуд. Запахи разлетаются от взрыва, и все замирает. Резкая перемена удушает девушку бездеятельностью, где мир принял статику трупешника, в котором даже опарыши не окопались. Чей-то смешок за иконой святой Варвары взывает к себе. Ах, затаившийся ангелочек! Ты прячешься от демона так, чтобы лучше насладиться его голодом, вызванным высотой твоих плодов? Не прячь свои очи за терновым венцом Иисуса. Мне не страшны эти шипы. Вечерние яркие фантасмагории проводили неряшливые бутоны вглубь церкви и холодно попривествовали их утром следующего дня. Сузука неожиданно быстро привыкла и к запаху цветов, что только отягощали спертый воздух, и к пролетающей мимо звездочке, термоядерные реакции которой больше не волновали мрачное спокойствие демона. Бессонная ночь съела сладостные фантазии, старательно переварила летающие замки в облаках в бесформенную и вонючую жижу и срыгнула их обратно на Сузуку. Именно это люди называют реальностью. Потеря связующей страсти превратила ангела в белое пятно, от которого демон изобретательно увиливает, нарочно взяв влево, когда ангел выбирает право, падая вниз, когда ангел взлетает, и прячась во тьме, когда ангел горит в свете нимба. Кажущаяся асимметрия поведения на деле полностью вторит божественному цилиндру и становится второй половинкой гармонии. Математическая относительность даже в параллельности движения сталкивает демона и ангела в одной точке, что, однако, окончилось ничем — Сузука любезно уступает цилиндру и выходит в иную плоскость своего пути. Произойдя это вчера, на месте ангела образовался бы литуус Котса. Потеря интереса? Сузука сошла с ума? Вовсе нет. Изменились роли. Сузука больше не жертва обстоятельств. Она имеет полную власть над мышкой в клетке и вольна делать с ней все, что пожелает. Если мышь сбежит, то только потому что ей позволили, а она никогда не спросит себя, кто оставил темницу открытой. Ангел такой неряшливый, предсказуемый, глупый и завороженный огнями, волнуемые дыханием на стройных колоннах (ангелы дышат!),  опускает ладонь на горячие головы. Они в замешательстве склоняются под нежными пальцами, но тут же поднимаются и жарко целуют руку ангела. Боль заставляет отпрянуть от мучительных поцелуев, встряхнув резким движением огоньки. Безмолвный наблюдатель без лица, доселе ведущий сам с собой недоступный монолог, наконец молвит: — Зачем вы так близко подставляете? Обожглись? — Маленько. Они совсем как люди. — ангел с улыбкой вдавливает большим пальцем карамельную кожу и вновь упорхает в свою незримую обитель. Разноцветные языки тянутся из узоров витражей, облизывая запыленные ставни окон. Они медленно ползли по залу и становились все бледнее и бледнее, пока жирное облако в форме зевающей змеи не поглотило солнце. Именно тогда Сузука ощущает смутную пустоту. Все основные службы дня завершились, но прихожане продолжали мельтешить у образов. Риса приставала непонятно к кому с расспросами и сама же на них отвечала: «Вы читали Макбет? А нет, конечно, вы книг не читаете.» «Изюму? Как жаль, придется все съесть.» «Вы что! Какая улица? Там холодно!» «Чаю?» Раздражающий иссиня-черный объект всякий раз заглядывал в зал, когда легкомысленный посланник Бога отсутствовал во всех предыдущих комнатах, но сейчас его полусогнутое положение с устремленной головой к носкам башмаков выражало глубокую задумчивость. Игумен нервно массирует шею, будто пытаясь нащупать злокачественную опухоль. Такая тревога обычно предзнаменует рождение, чью-то смерть или отъезд. Отъезд! От этого слова грудь Сузуки словно окатили тяжелыми досками. Уже так скоро? Ангел, молю, появись хоть на мгновение! Ты оставляешь так много вопросов, чтобы они мучили демона всю оставшуюся жизнь? Ах, маленький садист! Дай взглянуть на тебя в последний раз, на твои каштановые волосы, ощутить холод этих рук… Нет! Все, что Сузука так старательно создавала, укпрепляла, развалилось из-за обрушения несущей балки. Ангел превращается в примитивную фигуру, которой он всегда и был. Очередной обман воспаленного мозга. Его улыбка направлена вовсе не в сторону Сузуки, игривый взгляд больше не одаривает вниманием. Ангел стал чужим и принадлежал кому-то другому. Надо скорее домой. Скорее домой. Зарыться в книжках, заткнуть уши ватой и напевать «сумомо мо момо мо момо но ути», тогда все станет, как прежде. Бегом… Пусть уезжают. Девушка натягивает расстерянную улыбку и предстаёт перед монахиней, рассказывая, что вот-вот приедет дядя, и Сузука очень бы хотела застать его дома. Она могла бы принести вкуснейший чай во всей префектуре, — дядя тот еще гурман. Вечер обещает быть замечательным, чудно! Она верит, что ее действительно ждут дома, она вовсе не больна неизлечимой болезнью и ее не одолевает мучительный голод. Риса тоже верит. «Я так рада за вас! Не смею задерживать.» Сузука кланяется, благодарит за благословение и бредёт к выходу. Говорят, зелёный цвет хорошо сказывается на зрении. Человек зарождался в его объятиях, скрывался под его кронами в ненастную погоду, а ночью грелся от его расчлененных ветвей. Неясно, какая история связывала Рису с этим цветом, но увидев даму в салатовой косынке, она с особой жалостью подбросила дров в огонек, что так старательно задувала Сузука. Неосторожным замечанием монахиня переставляет стрелки часов обратно и запускает отсчёт до катастрофы. «Не понимаю, откуда они берутся? Целая напасть с этими хризантемами.» Если бы не сказанные слова, если бы Сузука потеряла слух на несколько секунд, то голод не добрался бы до мозга. За дверями церкви девушка была уверена, что увидит ангела ещё раз. Унылое завывание органа, подражающее голосу ушедших веков, - не то, что бы вы хотели услышать ночью в опустевшем храме. Инструмент икает одной и той же грубой, бессмысленной нотой, что стремительно перетекает в рукоять молота и больно бьет по вискам. Любая попытка сменить тон оборачивается усилением икоты, уходящей в кваканье старой жабы. Орган не желал говорить. Сузука надеялась попрощаться с любимым инструментом, выдавить лучшие его аккорды, но тот предпочел словам молчание.​​