Закормила

Время утреннее, но даже шальной лучик света не пробивает небесную тьму. Напрасно Сузука слипающимися глазами выискивала зарево на горизонте и устало перебирала ногами подле куполов собора Святого Миколы — самого высокого здания в городе, как мы уже говорили ранее. Примечательно, что уже в конце марта снега в городе не было, потому что он за всю аномально теплую зиму выпадал пару раз, пока в остальное время бесперебойно лили дожди. Так как Мансури находится по сравнению с прилежащими территориями чуть ниже, появился риск затопления и выхода всей городской клоаки на улицы. К счастью, русские предусмотрели такой исход (основание Мансури началось раньше других городов, поэтому японская рука не успела внести свою лепту) и отстроили громадные канализационные шахты. Говоря «громадные», мы имеем ввиду не всю канализацию, а лишь две ее главные ветви, входящие перпендикулярно в друг друга и образующие крест. Лучи креста идут через весь город и объединяют с помощью углубления посередине другую часть канализационной сети, что занимают узкие лазейки с бесчисленными переходами и переплетениями, подобно катакомбам, только для погребения говна. Запутанность и замудренность лабиринтов этих ответвлений не способна постичь даже ткачиха ковров. Засчёт наклона плоскости к центру, т.е. к главным двум ветвям, в разрезе канализация напоминает усечённый конус. Такая система обеспечивает приток вод к основному водостоку для ее фильтрации. Именно здесь среди зловонного дыхания труб нашли свое прибежище сброд эта — каста неприкасаемых. Эта утратило свое первоначальное обозначение людей, которые испокон веков занимались грязной работой. Теперь же оно носит собирательный характер ненужных человеческих особей обществу. Это калеки, не нашедшие протезов, прокаженные, не нашедшие лекарства, матери с детьми, не нашедшие кормильца, беспризорники, бедняки, уроды — прыщи на лице цивилизации. Искусно прячась в недрах покрытого налетом кирпича, они, двуногие тараканы, пугаются света фонарей и разбегаются по норам, чтобы во тьме вновь вернуться к быту. Проблему о населении сточных вод обнаружили очень нескоро. Неожиданное открытие повергло в шок местных чиновников и во многом пошатнуло их самолюбие. Не за счёт их незаурядного ума и умелого управления городом, вовсе не из-за внедрения автоматонов в технологический процесс, что обрекло на голод простых работяг, вовсе не из-за повышения пенсионного возраста доля бедности снизилась, — та всего лишь скрылась в сточных водах, куда обычно благовоспитанный гражданин не отважится бросить взгляд. Решать столь неприятный эксцесс без глобального вмешательства невозможно. Однако во всей этой проблеме нашлась хорошая сторона. Теперь бродяги не слоняются по городу, не будоражат общество своим существованием, да и по улицам стало спокойнее ходить, ведь страшен отчаявшийся коль в руках его оружие пролетариата — булыжник. Без задней мысли власти продолжили придерживаться тактики «если я этого не вижу, значит этого не существует» и пустили стоки на самотёк, пока однажды при очередном обходе смотритель и техник не пропали в глубинах. Не грех заплутать среди водосточных труб, даже имея при себе подробную карту. В целях минимизировать риски, каждому смотрителю назначается свой уникальный маршрут и запрещается любое его отклонение без веской причины. Во время расследования обхода была найдена эбонитовая палочка и больше ни намека на некогда существовавших людей. Официальная версия гласит, что бедолаги свернули на повороте и, не развидев пропасть, переломали шеи. Да кому нужны скучные официальные версии? Их съели изголодавшиеся каннибалы! Кто знает, что творится в головах у эта? Они превратились в своего рода закрытое общество и не терпели чужаков в своем доме. Эта вполне себе могли разорвать на куски непрошеных гостей и раскидать их косточки по разным углам, сожрав все остальное. Или, если брать эзотерическую теорию, канализация наделена разумом и свободно управляет своими стенами. Она не прочь посмеяться над смертными. Смотритель вел по коридору техника, придерживаясь маршрута, но остановился в исступлении перед внезапно возникшей стеной. Те кинулись назад — да и там ждал заплесневевший тупик. Единственный путь предопределила сама канализация и повела людей в свои недра. Долго шли смертные по коридору, пока не наткнулись на развилку. Недолго думая, они единогласно выбрали самую симпатичную и попали в ад. Ну или там ещё куда-нибудь. Зависит от фантазии рассказчика. В память о смотрителе и в предостережение остальным над одной из арок прибили табличку, на которой позолотой сверкали буквы: «Оставь завещание всяк сюда входящий». Переходим из нечистот обратно в город. Студёный весенний воздух обдает холодом. Сузука кладет теплые ладони на замершие рожки и бережно их массирует. Суворов, конечно, говорил, что тело должно быть в тепле, а голова в холоде, но здравые мысли не желали посещать нашего демона. Все его грандиозные планы порушились невезением: епископ, книга, Синяков, Кассандра. По правде сказать, Сузука ничуть не сожалела о последствиях своих импульсивных злодеяний, тем более она руководствовалась самым обыкновенным и фундаментальным для жизни инстинктом голода. Разве можно судить человека за пустоту его желудка? Рацион Сузуки, конечно, из ряда вон выходящий, но, как и люди, она тоже хищник. Не гуманно сравнивать человека, венец природы, и овцу? Так девушка не убивает из идейных побуждений, желания наживы или по велению верховного главнокомандующего, как во всех кровопролитных войнах. Она не заслоняет свои грехи долгом и некой святой целью во имя мира. В ее действиях нет абстрактных идеалов — они понятны, просты и даже наивны. Сузука ест, чтобы жить. Таким образом, в поедании своей жертвы она даже выказывает свое уважение. А убиенных солдат, что защищали епископа, можно назвать иглами на теле дикобраза. Только избавившись от них, возможно добраться до мяса, если животное само не соизволило повернуться брюшком. Увесистые бока крутятся в эротическом танце, пухлые ноги чудом переступают через ступеньки, балансируя своими жировыми отложениями. Демоническая рука тянется к епископу, а тот не свойственным мужчине лёгким взмахом, как если бы младенец пытался дать вам пощёчину, отвергает тягу Сузуки. О нет, это движение вовсе не отказ. Оно с вызовом приглашает присоединиться к вальсу и бессовестно флиртует со все больше возбуждающимся аппетитом. Дикобраз застонал от сомкнувшегося капкана из тонких пальцев на его пузике. Поистине судьбоносная встреча! Епископ впервые осознал каково быть любимым, фанатично любимым демоном, что в кои-то веки наестся. Прекрасное воспоминание надолго отразилось в извилинах мозга! И тут Сузука сильно приуныла. Гурманские мысли не способствуют наполнению желудка, и святым духом не наесться, потому что девушка не читает Библию. Голод был на такой стадии, что она клялась зачитать молитву Богу, если каким-то случайным образом на крыше собора обнаружится лавка с мясом грешников на витрине. Но вкусные фантазии ударились об угол несъедобной реальности, где на парапете рядком ютятся голуби, греющиеся о бока друг друга. Сузуку неожиданно посетил вопрос: а что ей мешает спуститься? Занеся ногу над краем здания, девушка замечает, что маленькие внизу фигуры с огоньками не что иное, как караулившие ее стражники, ругает себя за забывчивость и бросает свою попытку. Она слишком устала морально, а побег от стражников с десяток минут ранее отнял последние физические силы, чтобы вновь дать хоть какой-то отпор. Если бы не самонадеянность Сузуки, всего можно было избежать! Во-первых, аннулировать существование куртизанки, за которой послала Кассандра, можно было просто и без мороки при помощи верного меча, но Сузука предпочла испендюриться, дабы не быть как все, и поглотила разум женщины, причем она сделала это очень неумело. Из-за нарушения целостности нейронных связей куртизанка впала в истерику и с криками бросилась бежать по улице, пока ее не остановила стена дома и не разбила несчастной лоб. Во-вторых, сразу же после казуса следовало бы скрыться, пока на крик не подтянулся патруль, но Сузука и тут находит занятие поинтереснее, обнаружив расстегнутые шпингалеты на сапогах. Может, ей просто нравилось щёлканье замка, может, аристократическое воспитание не терпело даже таких изъянов, да стражники не оценили такую наглость и погнали демона по улице. Первоначально Сузука делала попытки отбиваться и чуть не попала в тески, впервые остро ощутив нехватку своей заветной книженции. С ней бы она в миг сравнила с землёй это стадо баранов! И ведь она наизусть знает Слова, но что толку от них, когда от сильнейших эмоций осталось лишь желание поесть и поспать? С большим штрафом по времени девушка дает тигаля и вполне успешно путает стражников своими маневрами, однако переутомление рано или поздно даст о себе знать и кара настигнет ее. Как раз кстати представился собор, и, вобрав последнюю волю в рога, Сузука ловко полезла по стене. Под градом оскорблений она упорно взбирается на вершину и стоически выдерживает на барельефе собора вес своего тела. Казалось, время шло так медленно, будто девушка внезапно для себя превратилась в улитку, отчего процесс стал ещё более томительным. Стражники про себя делали ставки на успешное вознесение негодницы на небеса как в прямом смысле, так и в переносном. Запыхавшаяся, озлобленная и измученная Сучара обыгрывает ставку, совершив свой первый подвиг, и падает с победоносным вздохом у пропасти без сил. В минуту спокойствия у людей в латах начинают возникать разные мысли. Они задавались вопросами, почему демон не воспользовался крыльями и демон ли это вообще, а не очередной клоун с картонными рогами, нарушивший комендантский час. На их счастье тяжёлое дыхание Сузуки перебивает шушуканье, а то иначе бы она пояснила за клоунаду. Именно при таких обстоятельствах наш демон нашел спасение у святых куполов. Нетрудно догадаться, что девушка пребывает не в самом лучшем расположении духа. Настроение портят ещё демоны, глазевшие на Сузуку где-то из подвортней города. Их противные взгляды отпечатываются жирным пятном, которое легче в дыру содрать, чем отстирать. Они мысленно сопровождали погоню от начала до конца и направляли в сторону Сузуки едкие насмешки. Ранимая душа сетью ловила эти несуразности и с мазохистским наслаждением вбирала их кислоту в себя. «Идите вы в Пензу, выкидыши жопы!» — слова были произнесены так лениво и устало, что голуби приняли Сузуку за своего и в ответ ей проворковали. Какое-то умиротворяющее воздействие производят купола на наблюдателя, отчего и так сонный демон вот-вот сладко уснёт, а спать ему нельзя. Проспать работу дело грешное даже для демонюги! А свою работу Сузука очень любит. Предавшись мечтаниям и глядя на пустое беззвездное небо, девушка представляет, как она вырывает глазницы всем этим демонам, распятует Синякова, поедает вкуснейшие ляжки Кассандры и глупых ангелов. Она видит себя в роли проводника в ад, что с хохотом ведёт за собой бесов и грешников, и целителя, который избавляет планету от чумы Daegelus. Но чем больше Сузука представляла свой идеальный мир без детей Сатаны и божественных созданий, тем больше она склонялась к мысли о вырождении человека. Он причина катаклизмов, он рушит всю естественность природы, он песчинка, возомнившая себя Богом. Его существование лишено смысла, если любой неверный поворот солнца способен сжечь все живое. Так в чем смысл жизни? Почему человек должен страдать? Для чего Творец наделил нас сознанием? С этими вопросами Сузука почти уснула, но постороннее движение у края собора встряхивает её. Девушка решает проверить неопознанный объект. Это точно не Daegelus, иначе бы Сузука давно ощутила его присутствие, а человек на такую высоту не решился бы подняться в темноте, если только тот не самоубийца или поэт. По крайней мере чувственность доносившихся слов и энергичность рукоплесканий говорили в пользу второго. Отличное зрение демона в любое время суток позволило разглядеть мужчину среднего роста и худощавого телосложения. На нем были накидка, которая явно пришлась не по размеру из-за небрежно торчащих плеч, и штаны с протёртыми коленями; небритая борода ухожена и красиво пострижена треугольником Лобачевского, если судить по профилю. Мужчина стоит спиной к Сузуке, и полностью увидеть лицо не удается. Его смазливые речи очаровали ушки Сузукучки. Он говорил о необратимости смерти, о ее красоте и в то же время о бессилии человека перед роком, о его грехах и т.д. Это было что-то вроде предсмертной исповеди. Его душа горела столь чистыми и разнообразными эмоциями, а стихи усиливали яркость их цветов. Поэт попал прямо в сердце Сузукучки и очаровал ее. Уж как-никак она ценитель искусства слова! Может, философские темы на протяжении долгого существования человека и поднимались уже не раз и не два, зато они вечны. Люди создали неприподъемное число непохожих друг на друга рукописей и ни одна так и не дала внятного ответа вопросам бытия. При иных обстоятельствах Сузука безропотно бы затащила поэта домой знакомиться с родителями (ох уж эти женщины!) и, чего таить, с радостью бы исполнила его стихи. Демонстрировать свои таланты она любит. Всю магию очарования порушили очень странные действия молодого человека, не на шутку разозлившие Сузуку. Поэт имел на руках листы бумаги, где, по всей видимости, содержалась последняя его работа, которая безжалостными рывками рвется в клочья и пускается по ветру. Затем мужчина переступает к краю собора и разводит руки в стороны, принимая форму креста. Прекрасный поэт из мечты Сузуки оказался суицидником! Мужчина долго мешкался, не решаясь совершить роковой шаг, и сверлил взглядом бездну спасения от бренного тела, но вдруг до его ушей долетают слова, которые он никак не ожидал услышать. — Как дела? Простота неуместного вопроса так напугала поэта, что тот чуть было не слетел со стены. Он крепко впился руками в кирпич и оглянулся. Какой ужас засверкал в его глазницах при виде молодой девушки на большой высоте и в столь ранний час. Мужчина заметил, что уже достаточно промедлил по этикету с ответом, и промолвил: — Видите ли, миледи! Обращу внимание, что мы находимся с вами на шедевре архитектурной мысли, когда-либо взращённой на земле Богов или, как вы ещё говорите, на родине первого луча солнца. Великолепный купол, венчаемый православным крестом, освещает благословением утлое сознание людей. Мы стоим на аттике, где изображена притча о споре трёх мудрецов. Один говорил о важности прошлого, другой — о важности будущего, третий — о важности настоящего. Когда я был совсем мальчишкой, я воображал себя моряком, терпящим крушение корабля на берегу Хоккайдо. Во мне вскипела кровь, и в сердце пробудился дух приключений. Мне представлялось, как долго я пробираюсь через заросли бамбука, как перекрывает глаза бесстыдный клён своими алыми листьями, как насекомые лакомятся молодой кровью пришельца из неведомых земель. Долгий путь оставляет меня без сил. Высокий бамбук сменяется на засевы сои, и мне встречается первый человек — женщина! Миниатюрную фигурку скрывает одеяние кимоно, ее гладкие руки, не знавшие потуги работы, в своей бледноте и грации напоминали облако в небе. Ее черные глаза оборачиваются ко мне… О! Знала бы она на какую муку приговорила европейца! Ее взгляд обдал хлыстом инквизиции. Одним лишь движением порхающих ресниц подобно катане она рассекает мою грудь. Я пал на колени перед божеством природы не в силах выдержать смертоносные удары. Клянусь хвостом Инари! Мой вид, наверное, был страшен для молодой японки, но она находит смелость что-то сказать мне. Я отвечаю ей. Мы говорим на разных языках, но прекрасно понимаем друг друга. Беззаботное отрочество кончается. Я перестаю жить мечтами и мыслями о будущем. Каждый день я корпею над своей работой. Я изучал культуру, историю, язык вашей страны. Япония полностью поглотила меня! Для меня не существовали ни вчера, ни завтра. Было лишь сейчас, этот безжалостный миг времени. Я с удивлением смотрел в окно, изредка прерываясь, когда мне казалось, что утро слишком долго длится, а это уже была ночь следующего дня. Скоро я потерял счёт времени и писал до энервации, видя в удовлетворениях своего тела пустую трату времени. Помнится, меня нашли распростертым на пыльном полу без гроша в кошельке. Да, был у меня кошель! Только чудом в те года я смог пережить тяжесть рукописного мастерства. Тогда были созданы мои пустопорожние работы. Думаю, вы догадываетесь, что я с ними сделал… И что же, вы спрашиваете как у меня дела? Поэт приостановился, завидев, что на потенциального собеседника слова не производят никакого впечатления, и недовольно шикнул на него. Откровенно сопевшая Сузука встрепенулась, сонно похлопала глазами и виновато улыбнулась. — Извините! Вы так интересно рассказываете, что у меня не было никаких сил сдержать зевоту. Поэт лишь удручённо вздыхает на моветон своего единственного слушателя. Почему все дуры такие женщины? — Понимаю, молодые дамы ослеплены своей юностью и зачастую не замечают предсмертных криков души своих жертв, сердца которых с изяществом искусителя обвели колючим стеблем алых роз! Эти розы так красивы на вид, но в их красоте скрывается сорняк, паразит, питающийся кровью не познавших жизнь молодых парней. И самое ужасное в этом сорняке они находят прелесть! Но не волнуйтесь, миледи, я лишу вас тяжести первородного греха, с которым вы были рождены и с которым пройдете оставшиеся свои весенние дни. Вам не придется долго лицезреть мое существование. Я живу прошлым, а жизнь прошлым не что иное, как знамение смерти, — выразительная речь мужчины под конец приняла скрежет дряхлой доски — настолько его пылкие высказывания измучили горло. Когда поэт делает паузу, Сузука с нескрываемой злобой вставляет свое словцо во всей этой трагической эпопее: — И вы решили на всеобщее обозрение спрыгнуть с шедевра архитектуры, только потому что ваши стихи к черту никому не сдались? Жалкий театрал! Страшная ненависть до тошноты заполняет Сузуку. Она не терпит самоубиенное тело. Такая пища годится только для мерзких падальщиков. Тугая плоть самоубийц отравляет пищеварение истинного хищника, а их извращённое сознание вводит в апатию. — Да! Думайте, что я жалкий театрал! — продолжает поэт уставшим, но все ещё забористым голосом. — Я хочу указать вам на распространение русской чумы своей кровью. Посмотрите на нас, на этот собор, на наши города. Узрите их инородность, неестественность на земле ваших Богов! Мы собственноручно убили их и возвели алтарь христианства, а вы этому лишь рады. Неужто вы не замечаете, как наша кровь и религия своим гнусным плющом губят некогда цветущую сакуру? Вам недостаточно Хиросимы? Вам нужно больше жертв, чтобы понять это?! Сузука содрогается от наплыва эмоций. — Вы называете единственную истинную религию чумой? — сквозь зубы процеживает девушка. — А для вас истинно все, за чем следует большинство? Голова утопла в океане возбудившихся мыслей. Сузука и подумать не могла, что какой-то чудак будет сомневаться в истинности веры, когда все факты налицо. И это не просто философские тезисы, а утверждение, подкреплённое не своим видением мира, а неизвестным доселе научным обоснованием. Если он отвергает и это, то о чем можно говорить с этим обиженкой? — Вы сами понимаете о чем говорите? — горящий яростью демон из последних сил сдерживал порыв разодрать смазливое личико поэта. — Инари ками но сиппо ни чикаттэ, — отвечает он. Взволнованная Сузукучка с усилием подавляет в себе бессмысленную ярость к непониманию чуждых ей взглядов. Она достаточно сильна, чтобы не идти под диктовки мнимых авторитетов. Но отчего же ей стало так больно? Разве она допускает возможность ошибки в вероисповедании, если оно одно объясняет ее существование как демона? Или же любое упоминание Хиросимы способно вызвать такой всплеск эмоций? Этому поэту Сузука точно не даст так легко умереть. Он соблазнил её чувственностью слов и надругался над ней, как над падальщиком! В благодарность она спасет его от грехопадения и предоставит истинные муки. Доселе видимая лишь в силуэте девушка предстала перед поэтом во всей своей демонической сущности. Хищные глаза переливаются в свете ночных фонарей, рога раскалывают тьму своей остротой. Ошарашенный мужчина вскрикивает при виде демона и от испуга неловко выставляет ногу у края. Потеряв под собой опору, он, в тщетной попытке ухватиться, расправляет руки и сваливается вниз. Сузука совсем позабыла, что накануне не красилась… Девушка бросается за мужчиной и, не преуменьшая заслуги реакции, успевает поймать его. Но как-то Сузука не учла, что демонам свойственно тоже подчиняться законам физики, и теперь она в обнимку с горе-поэтом верно летит навстречу к родственникам. Правда, в данном случае у нее гораздо больше шансов получить не столь серьезные поломки, а вот поэту предстоит познакомить Сузуку со своим внутренним миром. Развевающийся алый плащ демона цепляется за фронтонный свес крыши, резко замедляя падение, и нещадно сдавливает горло девушки. Больное шипение выдавливается из уст Сузуки, шея которой сдерживала не только собственный вес, но и тушку мужика, крепко державшегося за ее штаны. К счастью, самодельный эшафот не обладал должной надёжностью и тотчас порвался, приговаривая осуждённых к крайне неприятному падению на ветхий навес. Бедный стражник, охранявший боковой вход в собор, от грохота выругался так, будто рухнули не жалкие девяносто пять килограммов, а дюжина роялей. Он осведомился, что за небесная птица соизволила измять железный навес, но, не услышав ответа, стражник перекрещивается и отправляется за лестницей. Первым пришел в себя поэт. Его спина горела от боли, покалывание в области поясницы отдавалось во всем теле, а любая попытка пошевелиться сопровождалась протяжными стонами. Но самый страшный урон нанес пояс Сузуки. Она так удачно приземлилась на поэта, что сломала ему нос. — М…Ми…леди! — сквозь муку произносит мужчина. Сузука не подаёт видимых признаков жизни. Тогда поэт берется за бедра девушки и робко стаскивает ее со своего лица. Ему открывается вид на голубеющее небо. Вдалеке слышится перебранка стражников и утренняя проходка ржавых трамваев. Все идёт своим чередом. Этому миру всегда было необходимо напоминать о своем равнодушии человечеству. «Я все ещё жив, а значит только что свершилось чудо», — думает поэт в тот момент, когда что-то чуть повыше его головы издает мычание. Мужчина испуганно наблюдает, как Сузука медленно приподнимается над ним и отчужденным взглядом глядит сквозь него. К залитым кровью щекам девушки липнет растрёпанная челка, с подбородка на рубашку стекают алые ручьи, на шее красуется синий след от удушья — ее полёт тоже окончился не без потерь. Поэт не смел пошевелиться и со страхом изучал неровности рожек, боясь их применения. Глаза девушки блеснули осознанием. — В-вы… — дрожащими губами говорит Сузука, ее спокойное лицо сменяется на злобное выражение. — Уродец! Тонкими пальцами она сжимает ворот мужчины, грубой силой заставляя подняться на ноги, и швыряет тело в стену. В сопровождении оскорблений град ударов обрушивается на поэта. — Пятиярусная крыса! Бестактная мразь! Паршивец поганый! — П-п-послушайте… — взмаливается поэт с полным ртом крови. — Заткнись, дрянь! Я тебя достаточно выслушала, — рычит девушка, — Я хотела совокупить наши мысли для рождения новой идеи! Слова! А ты жалкое отродье… — П-п-прошу! Избиение внезапно прекращается. Глаза демона притягиваются к окровавленным губам поэта и переполняются сладостным желанием. Сузука пальцем проводит по его нижней губе и про себя чертыхается, не находя сил совладать со своими инстинктами. Нет, если она решится, то изменит своим принципам. Сузука терпеть не может суицидников. Но страх мужчины ещё сильнее разогревает в ней страсть, и от разума ничего не остаётся. Ладони самовольно ложатся на плечи поэта и больно сжимают их. — Что? — очень тихо говорит девушка на ухо. — Уже не хочется умирать? — Быстрее… — Разбежался. Одним мгновением демон ногтями разрывает накидку в районе ключицы и впивается клыками в шею. Внутри поэта что-то воспламеняется. Тонкие струйки лавы просачиваются в сосуды и обжигают органы, кипятя разогнавшуюся кровь. Кто-то будто из шутки заливает огненные раны от укусов раскаленным свинцом. Поэт пытается оттолкнуть рогатого монстра, но сил не хватило даже на тихий стон. Он слышал, как клыки касаются мягкой кости ключиц и прорезают кротовые туннели в плоти. Падающий осенний лист не оставляет после приятного прикосновения ничего, кроме воспоминания, так и девичьи губы ложатся на изуродованную кожу, скрывая за собой страшную пытку. С чисто женской аккуратностью и медлительностью Сузука испивает кровь, ловя кончиком языка каждую капельку гемоглобина. Ее бледное лицо оживилось розовым оттенком, а уши горели подобно красным фонарикам. Она нехотя отрывается от поэта и заглядывает тому в глаза, расплываясь в кровавой улыбке. Ах, если бы поэт видел эти темные лисьи очи, то, безусловно, обезумел бы от глубины страданий, что они несли. Но божественная рука заблаговременно застилает пеленой уставший взор мужчины и уберегает его от душевной гибели. «In mournful silence I suffer In peace I now will rest My hard-working hands Are now reposéd». Сказано ли было это вслух или нет, но в голове поэта слова звучали отчётливо и наслаивались друг на друга в бредовом хороводе символов и звуков. Онемевшее тело охолодело к боли и больше не воспринимало никакие внешние раздражители. Прозрачные пальцы ангела смерти протянули одеяло покоя над поэтом. Наконец, смерть одарила его поцелуем. «Dying — I only feel apathy,» — говорил зловещий голос. «Dying — I only want sympathy,» — вторит ему сладкое женское пение. — Выелда кабанья! Как гром молнии мужчину приводит в чувства смачная пощёчина. Поэт хмуро поднял глаза на уже безрогую Сузуку и, потирая щеку и будто не помня свое новое увлекательное знакомство, сказал: — Здравствуйте. Под ногами кто-то бил металлом по внутренней стороне крыши и язвительно высказывался по поводу нарушения комендантского часа. В раю тоже действуют законы? — «Здравствуйте» скажешь им, — Сузукучка, кивнув в сторону разбушевавшихся стражников, важно кладет руки на пояс и с довольным видом глядит на поэта, которому она только что даровала свой рваный плащ. В ее голове созрел прекрасный план. Девушка надела на мужчину свое одеяние, чтобы отвлечь стражников, пока она делает ноги. Гениально же! Какой бы ненадёжной не казалась идея вам, вспомним, что Сузука не черт верёвочный, а демон, познавший силу Слова. Она способна сотворить не просто иллюзию, а внести некоторые правки в реальность. Не всегда, правда, и часто эти фокусы оборачиваются против неё. Единственное, в чем она была уверена среди своих самостоятельных умений, то бишь без использования книги, так это маскировка. Как бы прекрасно, как бы близко человек не видел Сузуку, как бы детально не запомнил ее одежду — он никогда не вспомнит лицо девушки. Мозг нарочно не воспринимает черты демона, находясь в своего рода сновидении. В природе обыкновенно выживает незаметное, самое непримечательное животное, способное умело сливаться с окружением. Сузука, однако, избрала обратный путь — путь божьей коровки, тамамуси (玉虫) и бабочки-монарха. Их яркая окраска поражает воображение и пленяет взгляд, неся в себе угрозу. Именно эту выразительность девушка вытянула за порог человеческого восприятия. Она как вспышка фотоаппарата, как в ту же секунду забытый кошмар пугает свидетеля, и тот благополучно теряет нить опознания. Ему не только не суждено запомнить внешность демона, так он и не осознает своего промаха. Однако данная маскировка скрывает лицо, но не сам факт существования Сузуки, что сейчас бы пошло ей на руку. Тут на помощь приходит наш поэт. Пока он находился в астрале, пребывая в апатично-умиротворенном состоянии, Сузука соприкоснулась с его открытой душой и отхватила изрядную долю чистейшей апатии. Как быть невидимым для мира? Стать безразличным к нему, перестать откликаться на его воздействия, и тогда он сам начнет мстительно игнорировать тебя. Слово апатия в связке со смертью обладает огромной силой, которая чуть не лишила смысла жизни демона. Сузука-таки подавила манящее желание просто лечь и умереть, держа при этом на руках облачение апатии. Остаётся для большей надёжности рассеять внимание противников. Дело за малым! — Я жив? — нервно почесывая укушенную шею, вопрошает поэт. — Сейчас проверим, — отвечает демон и хитро улыбается. Поэт с сомнением на лице поглаживает бороду и пытается что-то вспомнить, но неожиданно резкий пинок под зад отправляет его мысли прямиком на взвод стражников, стоявших с лестницей внизу. Столпотворение обрушивается на упавшего бедолагу. — Демон? — Демон! — Рога где? — Да это ж мужик! — А девчонка? — Никак нет девчонки! — Едрить голубые рейтузы! Ошалевшая стража мутузила поэта, резво озиралась по сторонам, выискивала главную беду человечества и не заметила, как Сузука под их носом потихоньку слезала с парапета крыши, обходила аллейку и мерным шагом двигалась восвояси. Чудесным образом она разминулась с шедшим прямо на нее стражником, и ни тот, ни другой не обратил внимание друг на друга. Да и дорога у девушки была странная. Она ни разу не споткнулась, не встретилась с каким-либо препятствием и в принципе не осознавала свое хождение по земле. В таком зомбированным состоянии демон потерял самосознание, чувствительность к миру и стал полностью невидимым для наблюдателя. К счастью, очень скоро апатичность потихоньку стала улетучиваться, — к Сузуке вновь вернулись замечательные идеи, она стала ощущать бегающий холодок по спине и движение своих членов. Дабы не идти слепо фиг пойми куда, девушка залезает на стену дома, параллельно отправляет чей-то горшок с пушкинией в недолгий полёт и оказывается на крыше. Сидя на дымоходе, Сузука переполняется гордостью и большим потоком энергии. За это утро с такой силой она бы возглавила престол, порушила империи и стала бы лидером революционного движения. Сегодня Сузука ух как отыграет церковникам свою сонату! Надо бы успеть переодеться перед работой, пока солнце не разыгралось. «Да-а… лучше бы я поспала,» — причитала себе клевавшая носом в трамвае наша прекрасная Сучарочка. Прилив сил как внезапно появился, так и внезапно исчез, и теперь девушка молилась не проспать свою остановку. В этом ей помогали автоматон-кондуктор, трещавший своими механизмами над ухом и гремящий мелочью, оповещающий женский голос из громкоговорителей и зудящий синяк на лбу. Не так давно Сузука заметила, что слова диктора стали звучать немного тише, чем раньше. Можно подумать о прогрессирующей тугоухости, но на деле все это объясняется технологией «эхо». Во время записи голос диктора проходит через усиливающий тубус и захватывается эхо-колбочкой, где запись обречена бегать по дорожке бесконечно долгое время. Несмотря на принцип эхо, звук не наслаивается друг на друга, т.к. из пяти дорожек только у одной слушают вибрации, остальные служат для хранения информации. Само собой вибрации не могут вечно храниться в эхо-колбе — либо материал износится, либо сам звук рассеется из-за взаимодействия с окружающим миром. Подсчитано, что вибрации будут слышимы в течение трёх тысячелетий, пока полностью не станут не восприимчивыми для человеческого уха. Так что человечеству долго придется слышать «голос из прошлого». Вообще Сузука единственная, кто заметил какие-то изменения в голосе трамвая. Она обладательница уникального абсолютного слуха, между прочим. И поэтому по ночам ей приходится себе затыкать уши ватой или смолой. Видите ли, мыши больно не музыкально пищат и портят слух, а незамолкающий лай собак забивает гвозди в ушное отверстие. Хуже них только отвратительное чавканье и соседи, разумеется. Сквозь веки засыпающей Сузуки пробились огоньки душ людей. Они беседовали об одном, но излучали совершенно противоположные стороны эмоций. Часто действия идут вразрез с чувствами и внутренним состоянием. Негласное правило общества приговаривает неспособных пренебречь своими духовными механизмам к стыду и порицанию, но человек инстинктивно ищет способы обхода системы для удовлетворения своего эга, вместо заявления о своих потребностях и тревогах напрямую. Окольные тропы приводят к недопониманию и конфликтам, в которых ярость заглатывает горький сплин. При всем своем желании Сузука не может ощутить все градиенты души собеседников и улавливает лишь доминанту, пока нюансы стоят от нее вне досягаемости. Попытаешься зайти глубже и не заметишь, как погрязнешь в трясине. Странное всё-таки существо человек! Он хочет понимания, но пускает зубы, когда кто-то жалует в его омут с фонариком. — Как тебе мое платье? — спрашивает дама у сидящей напротив девушки с серьгами. — Очень миленько! — А ты что скажешь, Ямамура? — дама обращается к мужчине с газетой. — Сегодня похороны Зоропаха. Уже здесь в простом разговоре возникает конфликтная ситуация. Сузука видит огорчение дамы в платье, которой было по боку о мнении горящей завистью подруги, а единственный объект интереса не проявляет ласки. Может, женщинам стоит немного точнее выражать свои желания мужчинам? Но дама в платье берет ещё более непонятное противоположному полу орудие жалости. — Ох, батюшки! — вскрикивает она. — Не город, а театр трагедий! Представляешь, на днях я потеряла свою золотую брошь и совершенно нигде не могу найти. — Ах, та самая с камнем? — жалостливо восклицает девушка с серьгами и с опаской касается своих ушей. — Да-да! А на прошлой неделе робот зацепил мой любимый шарф с жирафами. И теперь в нем огромная дыра! Так что ты скажешь насчёт моего платья, милый? Мужчина во фраке отрывается от газеты и оценивающим взглядом изучает платье. — Это платье очень подойдёт для похорон, — делает он свой вердикт, неосторожно подписывая себе жуткий приговор. Мстительные женщины, явно возмущенные неправильным ответом, уже мысленно предали анафеме примитивного мужлана и что-то начали ему грозным тоном пояснять, но Сузука не удосужилась дослушать столь важный разговор из-за вошедшей толпы в трамвай. На этой остановке особенно много заходит людей, и у девушки начинаются головные боли от количества душ на квадратный метр. Как назло, скоро Сузуке выходить и сейчас придётся пробираться через человеческие столбы. К счастью, ей всегда попадаются вежливые люди. Она если пройдет мимо, так прохожие сразу шарахаются от нее в ужасе и уступают место. Какая благородная вежливость! И в этот раз вышло подобным образом: двигаясь к двери, Сузука беспрепятственно прошла к выходу в сопровождении испуганных лиц, глазевших на ее небрежно торчащий цилиндр на голове, на чёрное бабское одеяние почти до пола с уродливой серой тальмой, что из-за объема превращало Сузуку в шар, на взбухшие туфли с кривыми каблуками, принуждающие прихрамывать, и на железную маску прокаженного. Если бы не лоснящиеся под цилиндром черные волосы, то можно подумать, что перед вами не девушка двадцати лет, а старушка, доживающая свой век. Весеннее солнышко не славится особым теплом, но в закрытой черной одежде Сузука вся тонула в поту от жары и всячески старалась искать тень. Однако настоящее испытание ей ещё только предстоит преодолеть. Девушка каждый раз шлёт проклятия садисту, который вздумал построить при церкви такую длиннющую лестницу с ее-то каблуками! Сузука однажды по неуклюжести полетела вниз по ступенькам, но благо отделалась отбитыми коленями, а не переломанной шеей. Теперь к неуклюжести прибавляем ещё усталость и получаем ничего хорошего. Нервно облизнув губы и несчастно глядя на ступени, Сузука обеими руками берется за перила и медленно бредёт по лестнице. Ее усердию и упорству можно только позавидовать. Она, как бурлак в зной тянет за собой корабль, как обречённый атлант вечно держать небо, неотступно поднимается наверх. Последние ступени Сузука преодолела чуть ли не на четвереньках, и если бы не подоспевший диакон с рукой помощи, она бы с остатками своей гордости покатилась обратно. Счастье очутиться внутри прохладной церкви! Святой лик отражает утренние молитвы, в воздухе пахнет воском и ладаном. Прихожане в три ряда расположились в центре зала и кланялись в кульминации молитвы, внимая словам. «Помолимся,» — тянет священник приятным голосом. «Господи, помилуй,» — пропевает женское многоголосье. Стараясь не цокать каблуками, Сузука тихонько обходит молящихся, заходит за угол церковной лавки, где поднимается по очередной лестнице, и оказывается на платформе с органом. Здесь Сузуку терпеливо ожидала пожилая монахиня Лариса Ешида. Мать Ларисы из Российской Империи переехала в Японию и осталась жить, где вскоре познакомилась с будущим мужем. Данное мамой в память о родине чудо имя Ларисы как только не коверкали бедные япошки. Откуда они из двух своих алфавитов найдут букву «л»? Пришлось условиться называть Ларисой не как иначе, как Рисой. Ее душа оказалась слишком энергичной для старого тела, когда все лучшие дни позади. Она прекрасно помнит свое детство, но часто ловит себя на том, что недавние пять минут куда-то ускользают от нее и витают в параллельном мире. Доставшееся от японца отца чувство порядка позволило продержаться над пропастью деменции куда больше положенного, но понимание неизбежного пришло не в постепенном нарастании, а в грязевом оползне, накрывшем Рису ужасом, когда та осознала, что уже целый час кличет давно умершего кота Нона. Прагматичность, как не странно, связана с верой более, чем с математикой. Вера выстраивает логику в иррациональном мире, находит объяснения там, где их нет, и в ежедневных ритуалах формирует четкую структуру бытия. Риса не поддалась хаосу своих морщин, но отдалась с еще большей силой Богу, и занавесилась святым ликом от человеческого безумия, что иногда напоминало о себе в потерянных очках. Высокая монахиня сделала небольшой поклон и благосклонно улыбнулась вошедшей. — Доброе утро, госпожа Накамото, — звонким голосом поприветствовала Риса. — И вам доброго утра, — тоже кланяясь, вежливо, но несколько болезненно отвечает Сузука. Интуиция монахини не оставила без внимания состояние Сузуки, но беседа сама себя не начнет, поэтому самый беспроигрышный вариант — начать с погоды. — Солнце так обманчиво! Щиколотки себе отморозила. Девушка бросает длинные перчатки на пологую часть органа и обтекает взглядом плечо монахини, находясь в какой-то сумятице. — Вы правы. Сегодня довольно прохладно. — с задержкой подтверждает она. Тревога Сузуки не успевает ускользнуть от внимательной старой женщины. Риса бережно кладет длинные пальцы на плечо девушки и с сочувствием произносит: — Ночные приступы? Из-под щелей маски непониманием блеснули зрачки, но, вспомнив про приступы, Сузука странно кивает головой и отводит взгляд на шестерни органа. — Я сообщу святому Отцу. — Погодите, матушка, зачем его тревожить впустую? Если я пришла, значит уверена в своих силах. — Накамото. — Риса прекрасно знала о бараньей упертости и стальной непоколебимости Сузуки. Даже изначально в проигрышном споре девушка так упорно отстаивает свое мнение, что люди в панике убегают от автоматных очередей ее речей. В этот раз у Сузуки что-либо доказывать попросту не было сил, но это не значило, что ее с чем-то можно принудить согласиться. — Тогда я принесу воды. И чтобы Сузука не успела возразить, Риса на носочках быстрым шагом покидает платформу. На пятиметровой высоте открывается весь зал с молящимися, и Сузука свободно лицезреет их души. У некоторых людей душа находилась в напряжении от пребывания в церкви, другие с интересом мотали головой, рассматривая иконы и рукописные стены, остальная небольшая группа из постоянных посетителей предалась умиротворению. Этих людей девушка знала лично: продавщица курдюка и лярда Хамата Ниямото, Марина Тосэ из мясной лавки и сапожник Кидо Гокутава. Сузука часто к ним захаживает. Ей особенно нравилось бывать у Марины Тосэ и наблюдать, как она мастерски топором разрубает части тела какой-нибудь зверушки и ловко укладывает ровные куски в ряд. Девушку неподдельно восхищают окровавленные пальцы, проворно перебирающие мясо на витрине, и она совсем этим не брезговала. Как ей казалось, любому мастеру необходим отклик его труда и лучше всего это ощущается через непосредственное взаимодействие с его плотью. Рельеф, сочность, мясистость определяется осязанием, но у Сузуки присутствует другой более тонкий орган, не принуждающий пачкаться, — обоняние. Запах мяса для нее подобен книге, которая описывает немаловажные и недоступные обычному человеку детали о природе мертвого скота, например, чем питался и болел он в последнее время, насколько смерть была для него мучительна, и даже какой характер имелся у животного (хотя это больше развлечение). С питанием и болезнями все ясно, но неужели Сузука настолько невообразимый садист, раз её интересуют мучения бедного животного? На самом деле, этот фактор напрямую связан с качеством мяса. Выброс адреналина при стрессе или чувстве смерти делает мясо жёстким и сухим. В этом отношении, лучшими оказались бараны, у которых по какой-то причине адреналина в крови обнаруживалось меньше всего. Сузука как-то задавала вопрос об этом феномене, на что Марина неожиданно ответила: «На бойню их ведёт специально выдрессированный козёл, а глупые бараны доверяют ему и не боятся.» Девушка так глубоко прониклась словам, что ещё долго стояла над бараньим окороком в задумчивости. Первый ряд людей выстраивается в полукруг, и его примеру следуют остальные прихожане. В центр зала выходит священник в жёлтом фелоне с непокрытой головой. Железные цепи бились со звоном о крышку кадила, ввысь тянулись дым от древесного угля и аромат ландана, очередная молитва изливалась из уст священника. Убаюкивающий голос несёт успокоение мятежным душам, а слова на церковнославянском обволакивают сознание дымкой, рисуя силуэт Христа. Кульминация служения предвещала выход Сузуки с ее молитвой Господу. Сев за орган, девушка тянет на себя рычажки, проворачивает по часовой шестерню до щелчка и располагает дрожащие от тревоги пальцы на белых клавишах. Она уже много сыграла в церкви не характерных для православия мелодий, но все никак была не в состоянии привыкнуть к затишью и минутной заминке, когда тишина по громкости не уступает удару в гонг. Священник кончает молитву. Его шаги пропадают где-то под платформой, а взор прихожан устремляется на сидящую фигуру за органом. Сузука чувствует, как чужие глаза пробегают по ее спине, как нетерпеливые умы гонят начать побыстрее, но девушке все ещё не хватает пазла для таких решительных действий. На периферии возникает высокое чёрное пятно монахини, и только тогда все встаёт на свои места. Жёсткие листы бумаги всплывают в сознании, где в невозможном сочетании совокупляются абзацы невиданного языка и нотный стан, удерживаемый изяществом скрипичного ключа. Между узкими потолками и полами разбросались маленькие горошинки, ищущие выход из этой темницы, и чем выше они пробирались, тем звонче становились их голоса. Одна из них поднялась на последнюю ступень, выбравшись из заточения, и тонким голосом встряхнула темницу воплем, что многие приняли за радость, но это была тоска перед открывшейся пустотой, заполнившая сердцевину горошины, оттого цвет отчаяния долго освещал путь к небесам. Открывшие тайну горошинки в страхе лицезреют половинки собратьев, бесчеловечно нанизанных неизвестным созданием с безграничным садизмом. Они поднимают флаги, возводят стены, выстраиваются шеренгами, и в какой-то момент горошинки улавливают чарующую гармонию в своем построении, пробуют ещё, нагромождают собою тонкие дорожки, сопровождают льющуюся какофонию, все теснее и теснее прижимаются к друг дружке — там конец двумерного мира! Вот он — изгиб, дальше овраг, а там и свобода и ответы! Реприза насквозь пробивает путь спасения жирными линиями. Сузука берет аккорд и растворяется в тягучих нотах органа. Вступление звучит торжественно громко и знакомит слушателя с самой природой инструмента. За эти тридцать секунд посредством умелой игры девушки орган рассказывает в тяжести труб свою краткую историю, в стуке механизмов без надменности и кротости поет о своей красоте. Его голос становится заметно тише и мягче, чуть слышимая печаль незаметно переплетается с дурманящей надеждой и разбивает щит сердец, впиваясь в глубины души, но люди не ощущали открытых ран и заполняющую их нутро агонии из-за спокойствия, что несла мелодия. Детская колыбельная сняла последние оковы и позволила вдохнуть состраданием полной грудью, обрекая этой роковой ошибкой на долгие мучения. Сердобольная колыбельная оказалась маской безжалостного приговора, что жестоко выводит наружу забытые грехи из подсознания и в черном свете солнца в укор всем кидает их на раскаленные пики с тлеющими кишками грешников. Сузука вкладывает много чувств в свою музыку и часто не управляется с их сдерживанием. Перед глазами все расплывается из-за слёз и приходится играть буквально вслепую. Орган всегда был честен с ней, и лишь он один понимает эту боль и не даёт ложных обещаний и нереальных грез. Только благодаря искренности и нелицеприятности органа Сузука находит в себе силы двигаться дальше. — Ух ты, ка-а-акой большо-о-ой! — доносится из зала вместе с осуждающим охом. От неожиданности рука Сузуки срывается и зажимает сумбурные аккорды, потрясающие слух своей дисгармонией. Озадаченная девушка подняла заплаканные глаза на Рису, сверлившую строгим прищуром кого-то в толпе. Монахиня взмахивает ладонью в просьбе оставить игру и продолжает с ещё большей интенсивностью пронзать серебристыми глазами виновника шума. Уловив направление негодования людей, Сузука была готова истлеть или распылиться на атомы от увиденного: бедного диакона заковала в крепкие объятия девушка. Рядом в иссиня-черном балахоне, по виду напоминающую рясу игумена, неизвестный пытался убедить непутёвую гостью отпустить мужчину. — Кто это? — с дрожью произносит побледневшая, как мрамор, Сузука. Она прекрасно знала, в чьем лице только что обрушилось везение ей снова на голову, но было бы странно начинать расспросы с «Какого диавола они тут забыли?!» — Самой бы знать, что нам Бог послал! — на ходу сказала Риса, двигаясь к лестнице для выяснения обстоятельств. Сузука лицезреет, как игумен с плененным диаконом и подоспевшей Рисой пытаются остановить нарастающее возмущение бабулек, а виновница с беззаботной улыбкой и без каких-либо зазрений совести выбирает новую жертву для своих нежностей, чем ещё сильнее волнует толпу. Вот тебе и божие создания! Вот тебе и пример свыше! Да Сузука, по сравнению с ними, — дева Мария. И диакон вовсе не был большим, а просто сам ангелочек оказался крохотным, но им с небес виднее. Риса умеет работать на убеждение, поэтому гомон понемногу стал стихать. Было слышно, как раскачиваются и скрипят двери из-за покидающих церковь людей, но кто-то всё-таки продолжал возмущаться непотребству со стороны девушки и атаковать её этическими нормами поведения. Ангел легко отразил атаки словами, не имеющими никакого отношения к делу: — Мадам бабуля! Дайте вас обниму. Я легонько! Тем временем напряжение Сузуки неумолимо растет, паника набирает обороты. Она не знала куда себя деть и где спрятать, в который крысиный угол забиться и какой из трех селедок притвориться. Увы, кары божьей ей не избежать! Была бы Сузука сейчас демоном, а не Накамото, то сразу бы нашла выход из ситуации и не обязательно в кровавом исполнении. Но единственное, что позволялось сделать Сузуке Накамото, так это сесть за орган и молча таращиться на него, воображая себе приговоры в суде. Воображение работает скудно, и, кроме сожжения, ничего интересного в голову не шло. Лихорадочно бьющееся сердце не желало разделять судьбу хозяйки и спешило выбраться из костлявого капкана. Здравые замечания стучали в двери взбудораженного разума в попытке привести его в чувства, успокаивая тем, что если бы Сузуку и впрямь разоблачили, то непременно не дали бы даже лишний раз подумать об этом. У органа обнаруживается посторонний предмет, от инородности и избыточности которого Сузуке становится нехорошо. Им оказывается гранёный стакан с водой, что обещалась принести Риса, но девушка побоялась даже потянуться к нему, будто в этом движении нарушится тонкий баланс мира и все перевернется вверх дном. На поверхности воды шла рябь от неуловимой вибрации, и чем дольше Сузука фокусировалась на стакане, тем сильнее и явнее становились всплески воды о прозрачные стенки. Ни тиканье механизмов, ни раскачивание люстры, ни подрагивание свечей не предзнаменовали о приближении землетрясения, подчеркивая его локальность. Угроза, о которой предупреждал стакан, исходила от дрожащей ступни девушки. Она потеряла бы сознание из-за накалившейся нервной системы, но произошло нечто вполне очевидное: Сузука устала. Всяческое беспокойство с чувством опасности улетучилось и сменилось на острое желание вздремнуть. Нисколько себя не ограничивая в своих прихотях, Сузука прислоняется лбом к органу и, несмотря на не самое удобное положение, успешно сваливается в сон. Ей чудились раздражающие мухи, писклявые комары, мерзкие мошки, но девушка невозмутимо терпела возню летающего оркестра, пока в поле зрения не попала темно-голубая стрекоза. Насекомое с жутким жужжанием кабрировало на цилиндр и подозрительно затихло. Голову сдавливает тяжесть на вид крохотного жука. Сузуке вдруг показалось, что стрекоза прогрызает верхушку цилиндра и пробирается к черепу, чтобы съесть её мозги. Сложность и опасность ситуации так напугали Сузуку, что та вскрикивает, прерывая и так недолгий сон, и опрокидывается со стула, но вмешательство чужих рук не даёт ей шлепнуться на пол и получить очередной синяк в коллекцию. Сузука открывает полусонные глаза и тут же становится жертвой ослепительной улыбки виновницы покоя. Льющаяся чистота души ангела уводит сознание из реальности и захватывает нежностью и искренней добротой. Руки бережно держат за плечи и не дают вновь упасть многострадальной Сузуке теперь от ужаса перед божественным посланником. Необыкновенное создание хочется лицезреть в вечной линии времени, крепко обнимать до изнеможения суставов, слагать поэмы, защищать от напастей жизни, делать что угодно, только бы с этих губ не сходила улыбка очарования, и вместе с ней сожрать тело. Реакция на ангела откликнулась в желудке, напоминая, как иногда приятно просто вкусно поесть. Сузука умеет держать эмоции в узде, но в случае с голодом ей правила диктует кислотная желчь. Эмоциональные всплески души в треснувшей нейтральной оболочке крохотными каплями выбираются наружу, чтобы напоить плоды истины и раскрыть настоящую Накамото. Неприлично долго она вглядывалась в черты ангела и вопрошала в частоте дыхания, как это создание может допустить свою смерть? Хотя была бы Сузука такой же вкусной красоткой, то непременно съела бы себя. — Вы в порядке? Ау-у-у! — женский голос вызывает землетрясение в чувствах Сузуки и вызволяет ее из пучин инстинктов. — А… бфг… мх… Э? Ангелочек принимает нетрезвые стоны на турецком за желание поговорить. — Привет! Меня зовут Моа. Я хочу со всеми познакомиться. Извините! Я плохо говорю по-японски. Ёрошику онегаишимас. Онамаэ ва? Голос говорил с очень странным акцентом и будто пародировал мужской тембр. Но если убрать эту особенность, то Сузука даже со своим слухом точно бы приняла самоназванную «Моа» за японца. Только она трезвеет после аффекта и находит нужные слова, а ангел уже подскакивает к органу и начинает вертеть рычажки. — Ух ты! Как много всего! Что это? О… А это? Это для ног, да? Ой! Сузука спешит вмешаться в бездумное лапанье инструмента шаловливыми ручками, но не успевает — Моа уже держит отломанный рычаг. — Какой он хлипкий… Это ведь можно починить? — на русском осведомляется девушка. Некогда веселая улыбка сползает с лица ангела от испепеляющего гнева, что изливается из глазных щелей маски Сузуки. Небольшая фигура, откровенно говоря, в никчёмном и нелепом наряде вне себя от злости яростно выхватывает рычаг, готовясь преподать урок. Знала бы Моа, что злость Сузуки выражается вовсе не в рукоприкладстве и даже не в оскорбительном слоге. Все было куда ой ковайо. Сузука сжимает пальцы в кулак и едва не срывается на плач: — Ну барышня! Зачем вы так вы решили раз никто не запрещает так значит можно делать что вздумается прежде чем построить здание готовят фундамент прежде чем пеленать ребенка вы кормите куличом из грязи куклу а вы решили перепрыгнуть через бытейские истины что вами двигало любопытство интерес вы знаете сколько здоровья и жизней человек истратил чтобы построить этот орган этот зал и саму церковь ваше равнодушие равносильно развязыванию войны! — Извините… — вмешивается ангел в безостановочный водопад из слов. — Вам покажется это небольшой царапиной, — продолжает Сузука лить свою речь, пуская соленые ручейки, — но подумайте сколько молекул потребовалось отделить друг от друга сколько атомов потеряли связь в безупречной системе дерева пожалуйста больше никогда так не делайте. Хорошо? Поджав губы и заламывая за спиной руки, Моа качает головой и потупившим взором глядит в пол, как провинившееся дитя перед матерью. Вопросительная поза Сузуки намекнула, что от Моа ждут какой-то реакции, и та, преисполнившись радостью, объявила: — Не могли бы вы повторить то же самое, но по-русски. — То есть как… По-русски? Ох! — за маской Сузуки послышалось тяжелое дыхание и сопение. Раздосадованная девушка в слезах плюхается на стул и хватается за голову, еле сдерживая обиду. Она пустила словесные чувства на ветер! Немыслимо! Конечно, Сузука прекрасно знает русский, но даже дословный перевод с родного языка уже не будет звучать столь ярко. — Не переживайте! Если вы все забыли, то я вам могу напомнить. Вы сказали… И Моа повторяет все в точности с той же интонацией и манерой речи, будто Сузуку только что записали на эхо-колбу. Сказать, что Накамото была изрядно удивлена, — ничего не сказать. Она пребывала в шоке от такой феноменальной памяти на вид глуповатого ангела. — Но вы же не говорите по-японски! — Так и есть. Я всего лишь повторила за вами. — Как? Моа наклоняет голову набок и загадочно улыбается. — Это секрет. Так, что вы сказали? — А я что-то говорила? Ах да… Сейчас, сейчас… В мыслях Сузука структурирует все сказанное и сокращает (в ином случае мы бы сказали до одного предложения) до пары слов, но рассеянный взгляд неловко падает на гладкие руки ангела и перекатывается по ровным фалангам, от сухожилия к сухожилию, от косточки к косточке, образующие утонченный рельеф кисти и звонко хрустящие под тисками зубов. Ледяная кровь обжигает холодом губы, образует на языке озёра с металлическим привкусом вместо соли и стекает через уголки рта по подбородку, по длинной шее к ключицам. В самых изысканных подробностях Сузука представляет вкус и аромат мяса, как кожа сползает с ее клыков, как она медленно обсасывает душистые пальцы, но никак не может вообразить крики боли ангела. Ее ангел молчал. Он безучастно искал на небе Бога и тихо шептал: «Так и до́лжно быть». Сузука норовилась сорваться с цепи от одного лишь блеска ногтей, только ради удовлетворения гурманского неаппетита. Будто обнаружив мучительную жажду, ангел сводит брови и заискивающе вглядывается в дыры маски, где чернота голодных зрачков нашла свое убежище, надёжность которого рушится с каждой уходящей секундой. — Не подходите ко мне! Сузука сама вздрагивает от своих же слов и запоздало замечает давящий на рога цилиндр, что уже кренится в сторону. — Это еще почему? Я хочу разглядеть вас поближе, — ангел с издевательской жизнерадостью игнорирует предупреждение и делает два шага вперёд. Расстояние на вытянутой руке, немного согнутой в локте, было последней критической линией. — Не трогайте меня! — девушка вскакивает и хватает едва не слетевший цилиндр. — Я прокаженная! Горбящаяся фигура на кривых каблуках и так подтверждало болезненность состояния, но подступающей Моа будто было этого мало. — Вы? Прокаженная? — в голосе трезвонит искреннее удивление с детским невежеством от очевидного факта. Из-под цилиндра вырисовываются два стержня, — ангельские глаза точно глядят в эту прорезь. С воровским трепетом перед драгоценным камнем рука Сузуки обхватывает невидимую рукоять и направляет кулак в сторону врага, но сильно медлит, не решается призвать меч. Моа все приближается. Она обо всем знает, она давно догадалась, её глаза восклицали «Нападай, демон», а сама прятала за спиной секиру. Две половинки, как в дешёвом романтическом сборнике, погибают от несчастной любви. Сузука могла бы быть их частью, но разве можно съесть самого себя? — Моа блаженная, вас потеряли, — слышится на другой стороне платформы голос монахини. — Да я же отошла на пару минут! Сейчас при-и-иду-у-у, — Моа закатывает глаза и задувает воздух под челку, отчего та встает метлой, затем она посылает игривый взгляд Сузуке, — Было приятно познакомиться, мисс Прокаженная. Извините за-а… непонятную шнягу. Ма ассаляма! Ангел низко кланяется, что волосы касаются пола, и вприпрыжку сбегает с платформы, но резко останавливается у лестницы и вновь кидает Сузуке: — С вас должок! И тут Накамото раскиселилась подчистую. Ей хотелось лечь и пребывать в таком положении до апокалипсиса, потом встать, посмотреть вокруг и опять лечь, покрываясь мхом. Все ее домыслы о разоблачении ангелом и секире были рождены бурной фантазией, и в этой борьбе с голодом Сузука чуть не обыграла себя. «Попейте,» — Риса указывает на стакан, но Сузука отмахивается и теребит маску от щекочущих слез лицо. Ее тело одновременно одолевает неимоверная тяжесть, и наполняет лёгкость, как птенца, у которого только начинают крепнуть крылья, но взлететь ему еще не дано. «Ма ассаляма — что-то на ангельском? Необычно. Необычно…» — проговаривает Риса, найдя в режущем слух шипении, обрамленным сонорными звуками, некоторое благоговение. Сузука же была уверена, что это вовсе не ангельский, который не допускает срываться таким невежественным звукам с языка, а скорее приблуда у русских народов. Не так давно Сузука узнала, что в Российской Империи не просто куча народа, а куча многонациональных народов со своими языком, культурой и территорией. Это очень шаткое положение для целостности страны! Была бы она императором, то погнала бы этих слюнтяев в шею, чтобы не портили кровь главенствующей нации. Пусть они копаются в земле, кормят червей и удобряют своими грязными детьми почву. И пока льётся в Японии кровь, сакура будет цвести. «Значит, все ушли?» — девушка обводит пустой зал, и среди переливающихся окладов, узорчатых киотов ручной работы, разукрашенных стен взгляд цепляется за торчащий гвоздь в древесине, обнаружив в нем больший интерес. Картинки детства выстраиваются в целый эпизод, когда отец повел малявку Сузукучку смотреть на диковинные здания, рассказывал об основе фундамента, под каким углом смещены стены у перевёрнутого горшка, стиль испещренного смешными лицами суд; он увлекся своими рассказами, что не заметил, как дочурка отстала и давно его не слушала. Родитель испытывает секунду невообразимого ужаса от потери драгоценной ноши, он ищет кошечку, которую Сузука соизволила погладить, подходит к витрине с кондитерскими шедеврами, где мог привлечь внимание торт со сливочными башенками и балериной, осторожно ступающей по малиновому джему, находит муравейник истыканный палкой, что цепляла штанину сбоку. Наконец, бледный отец возвращается на предыдущий пункт маршрута и облегчённо вздыхает — Сузука малюсеньким пальчиком ковыряет стену суда. «Папа, тут гвоздик», — констатирует она, узнав тяжелое бултыхание ноги, и своим спокойным тоном срывает самые страшные домыслы отца о ее судьбе. Большие руки подхватывают насупившуюся Сузуку, будто та обвиняла в столь не частом внимании с их стороны. Она выставляет нижнюю пухлую губу, складывая ручки в кулачки, и внимательно смотрит на улыбающегося мужчину. В оправдание себе отец звонко целует в ухо и оставляет влажный след на щеке, который Сузука старательно подтирает. От отца исходит табачный дым и ореол чистоты с примесями кислого грейпфрута, оттого его сильнее не терпелось измазать углем. Скорее из неосознанного детского любопытства, нежели из желания напаясничать, Сузука задирает ножку и оставляет на белоснежной рубашке ровный лабиринт узоров подошвы. Она с удивлением разглядывает свое творение, но ловит укоризненный взгляд отца и цепляется за его шею, боясь оказаться наказанной пешей прогулкой. Однако отец совсем не думал отпускать маленькую обезьянку. В тишине они дошли до дома, и только тогда Сузука была спущена на землю. Вскоре художественный взгляд на жизнь пропал с рубашки, что понравилось Сузуке, решившей больше не вредить опрятности папы, ведь он всегда будет чистым, благоухать грейпфрутами и брать на ручки. Ближе к восьми годам, когда перемены в жизни ребенка только набирают обороты, судьба ударила с неожиданной стороны. Сузука, как и в прошлые года, как и несколько месяцев тому ранее, полезла к корпящему отцу над изрисованной зигзагами бумагой, он, как и положено, взял девочку на руки, но вместо легких касаний отец с какой-то доселе небывалой потугой поднимает тело дочурки. «Ух, мормышка, какая ты тяжелая!» — говорит и ставит смущенную Сузуку обратно. Неправильно! Неправильно! Но почему? Папа все тот же, только маска лица понемногу покрывается извилинами морщин у глаз. Кажется, он стал чуть меньше, но по-прежнему большой и могучий великан! Что не так? Бугорок на среднем пальце, карандаш за горящим красным ухом. Что не так? Что не так с Сузукой? Ее больше нельзя брать на руки? Очень скоро она узнает о невыводимых пятнах на шелковой рубашке отца, которые навсегда оставят больной след в сердце. Сузука поворачивается к непривычно улыбающейся Рисе, глядевшую на нее уже какое-то время полузакрытыми глазами из-под приподнятых бровей, ожидая прогнозируемый вопрос, но вместо вопроса девушка показывает на коричневую кляксу на белых клавишах, которой оказывается отломанный рычаг. — Vox Humana. — Агам! — в голосе монахини пробежала еле уловимая струнка нетерпения, а душа кипела в отварном раздражении, пока лицо удерживало улыбку с тревожно выпученной жилкой на виске. Она злилась не на Сузуку, а на сам факт возможности нарушения порядка в повседневности, как, например, пробежавший холодок по щиколоткам и появление незваных гостей, которые явно прибавят дополнительных хлопот. Но когда Сузука учтиво пояснила, что «блаженную стоит держать на некотором расстоянии от органа», Риса упрекла себя за несдержанность и заметно смягчилась. «Видимо, на то воля Божья. Пусть поет по-человечески… Вы уже уходите, госпожа Накамото?» Не дойдя до лестницы, Сузука делает небрежный поклон, придерживая одной рукой цилиндр, сползший на лоб и намеревавшийся выпрыгнуть от тесноты миниатюрной головки. «Даже чай не попьете? У меня… ах хорошо! До свидания. Поправляйтесь.» Разыгравшееся солнце ударило по глазам, свежий воздух привел в порядок расстроенность положения Сузуки. Мысли об ангеле спрятались за пятнистыми колоннами и оставили переливавшиеся отпечатки на камне. Престранная первая встреча с ещё более курьезным знакомством дополнили парадигму желаний, и в этой целостности прослеживается ужасающий хаос маниакальных влечений, против которых девушка так много раз предпринимала безуспешные попытки избавиться, вычеркнуть, выдавить из больного разума. Может, так повлияла неудовлетворенность из-за неудачи с епископом, а беззаботному ангелу с северных земель просто свезло свалиться в разлом от Равиоли до самой Хиросимы. Нет, нет! Сузука не осилит еще одну громкую смерть, не сейчас… Или этот ангел стоит того, чтобы прогнить в темнице, ожидая смертный приговор, сгореть на костре инспекции перед замёрзшей толпой и вечно тлеть в аду? Безусловно. «Это самоубийство!» «Это идеал. Смерть за идеал — подвиг.» «Какая инфантильность!» «Ха! Холодный расчёт. Или ты собралась ужинать без сервиза?» «Мы рискуем.» «Любая женщина рискует, когда режет лук.» «А рецепт?» «Вторичный бульон? Нет, мы сливаем самый сок. Нужен помидорный подход.» «И сколько же тогда варить?» «Пока не надоест. Чем больше, тем лучше.» «Ты ошибаешься. Это драконья ягода. Она быстро испортится.» «Тогда начнем с боков. Осторожно и нежно…» «Может, замариновать?» «С каких это пор ты умеешь мариновать?» «А вдруг!» Маринование — долгосрочный подход. Для придания нежности мясу, следует обмазать его сметаной, а для любителей кислинки к мясу прибавляют базилик и выжимают лимон. Какие излишества! Ангел уже опущен в божественный маринад, дело Сузуки лишь в нужное время достать его. Никаких лишних примесей, никаких соусов, дабы не сбить натуральный вкус, задуманный Богом. В конце концов, кто, как не дьявол, способен ощутить благое свечение под километровым слоем гумуса и костей, осыпанных горестью? Огонь осознает себя огнем только при наличии воды. Совсем бледные руки отзываются на приятно греющие лучи светила, окружившие тонкие члены девушки, подобные работам древних скульпторов, но тут лицо Сузуки искажается в испуге и переменяется на страшное недомогание. «Забыла!» — чуть ли не крича от боли, девушка падает на колени и пятится к двери. На оголённых руках взбухли уродливые волдыри, тонкая кожа не выдержала натяжения и лопнула, пустив водопады крови. Девушка ощупывает хоть какой-то карман или тень под собой, чтобы уберечь руки от губительного солнца, но подобные движения вызвали судороги и еще более громкий крик помощи. Лбом Сузука находит дверь и кончиками почерневших, похожих на пережаренные кебабы, пальцев касается толстой ручки двери. Под действием чужой силы дверь приоткрывается, и все та же неведомая сила помогает встать девушке и затаскивает ее внутрь. «Садитесь! Садитесь ради Бога! Да что ж такое-то!» Сузука послушно подчиняется. Перед глазами черным пятном мельтешит Риса, вешающая на плечо забытые перчатки. Она переваливается через границу восприятия и пропадает, но скоро вновь заходит на территорию зрения Сузуки с небольшим ковшом. «Дайте руку. Ну вытяните же! Вам все на обувь льётся.» Сузука сначала морщится от пощипывающей струи воды, а затем вовсе перестает что-либо чувствовать и тупо смотрит на лужу разбавленной крови. — Подождите, я сейчас приду, — Риса поворачивается к залу. — Никаких врачей! — спохватывается девушка. — Послушайте, — монахиня делает шаг назад к Сузуке, — просто послушайте! Вам помогут. — Это не лечится. — Накамото, извольте не упрямиться. Я говорю не о врачах, а о божественном. Я ожидала, что вы спросите о той девушке… Мх! Давайте так! Вот, смотрите, — Риса поднимает рукав, обнажая морщинистую голубоватую руку, но Сузука не обнаруживает на ней ничего сверхъестественного, — В молодости я распорола себе до локтя кожу. Шрам мне нисколько не мешал. Понимаете? Та девушка оказалась святым агнецом-целителем. Агнец прикоснулся ко мне и так хорошо стало! Хорошо! И шрама не осталось. Пусть ваше проклятие выше божественных сил (такого быть не может!), но вам же легче станет. От одного лишь воспоминания улыбающихся глаз и длинных локонов, взволновавших пыль на полу, в животе Сузуки что-то сжалось. Этот голод выше ее разума. — Пойдёмте! — Нет, извините… — В вас сидит зло. Это упрямство ни к чему. — Право, извините. Я… боюсь Daegelus. Не могу… К тому же, есть люди, которым помощь необходимее. — Не понимаю. Совершенно не понимаю! — Риса разводит руками и постукивает каблуком по плитке. — Ангелов бояться! Монахиня сгибается над девушкой и продолжает шёпотом: — Сегодня-завтра и они уедут. Идёмте со мной. Устало глядя на Рису, Сузука берет с плеча монахини перчатки и с кожаным треском проталкивает в них дрожащие пальцы, вдоль которых стекает в пятипалые овраги кровь, вызывая чесотку. Девушка снова бросает взгляд, стараясь не волновать расслоение свечения души старой женщины, на кровавую лужу под собой, где в отражении светились золотым надломленные бублики. — Я пойду? — Сузука неосторожно возбуждает в монахине консервативное бабское бунтарство. Не сдававшаяся Риса с новой силой что-то начинает пояснять, приводить какие-то писания, даже пришлось прибегнуть к «ты мне это, а я тебе конфетку», только заместо конфеты предлагался липовый мед, который очень нравится монахине, якобы вылечившая с помощью него ступни, а значит и Сузука обязана любить сладость, однако единственное, в чем обе были схожи, — это безудержное и раздражающее упрямство. Женщина подводила к своему мнению при помощи вопросов, ответы на которые становились все более пространными по мере увеличения количества вопросительных знаков, что ещё было терпимо, а затем ответы резко сменились на лаконичные «да» и «нет», где подобные краткие обороты не подразумевались во множественном выборе. Когда вся эта затея в конец надоела Рисе, она обхватывает руки девушки, большим пальцем бережно проводя по тыльной стороне ладони, и интересуется, где у Сузуки болит сильнее всего, а девушка указывает на живот, где по-прежнему горячо терся ангел. Множество несказанных слов выплеснулось из опечаленного вздоха монахини, — как противно слышать жалость в этих умирающих легких! «Жаль, очень жаль. Идите подобру-поздорову. Учтите, о нашем ангеле попросили держать в секрете. Бог всем дает руку помощи, но не каждый берет ее в ответ…» О нашем? О вашем ангеле? Да вас связывает с ангелом так же много, как птицу с лягушкой. Одна летает, другая желает летать. Это её ангел. Это ей предназначалось лицезреть самоубийство дитя Бога, но ад прошелся по касательной и оставил скромный мазок на виске ангела, а на подверженном свету теле демона сотворил конструкт разрушения. Все сомнения давно выжжены на руках. Эта проклятая плоть желает тепла, любви и пищи, совокупившей в себе дьявольское и божественное. А вы видите в этом лишь инструмент для удовлетворения своего эга и излечения тела, над которым вы так слащаво измываетесь из любви Богу. Демон докажет свою любовь иначе, и она окажется искреннее, чем детский плачь. Сузука принимает руку Бога. И дверь закрывается. Попавшие в ловушку лучи захлебываются в темной дыре пространства.