Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

— Наш новый начальник — омега, серьёзно? Костя не верит своим ушам, глазам и смеху. Ребята стараются шутить потише, чтобы никто не услышал. А Костя бы шутить так тихо не стал — им ещё омег не хватало в отделении. — Ты бы, Кость, поосторожнее. Говорят, он строгий. Костя хмыкает. Строгий. Все омеги строгие, пока не ударят в голову феромоны. Как он вообще будет им команды раздавать, если тут 5% бет, а остальные поголовно альфы. Косте даже немного жалко его. Мужики говорят, что Фёдор Иваныч на днях публичную порку Смирнову устроил из-за ненаписанного рапорта. Так Юрка, значит, минут пятнадцать сидел над бумажкой, отнёс, а потом ещё минут пятнадцать сидел курил. — Да Смирнова припугнуть — плёвое дело, — отмахивается Костя. Но нет. Мужики перечат: он теперь шёлковый ходит тут. Ни один отчёт не задержал. Костя в это с трудом верит, но теперь численность удивлённых превышает численность тех, кто относится к новому начальству со скептицизмом. Нет, конечно, Костя не отрицает два явных факта: этого Федю им пристроили сюда либо из-за явных успехов в работе, либо из-за того, что этот Федя знает под кого нужно лечь. И пока Костя склоняется к последнему. — Так Смирнову не единственному досталось, — слышит Костя ещё. Одни только доводы о том, что новое начальство... непростое. А у Кости в голове пренебрежительное, понятно, почему непростое, омежье же. Наверное, начальство это, дышит тут через раз. — Сбежит, — резюмирует Гром. Сбежит, как пить дать. Гром говорит «сбежит», когда проходит уже неделя. Когда идёт вторая. Когда по струнке все становятся, чтобы поприветствовать Прокопыча в курилке. Их начальство не курит, поэтому, видимо, ему и здравия желают. Костя говорит «сбежит» и на третий месяц, когда «Грома ко мне» всё отделение сотрясает. Тут ремонт с прошлого века не делали, все дверь закрывают осторожно, чтобы штукатурка не сыпалась, а Фёдор Иванович хлопает дверью своего кабинета. И замолкают все. И только пыль оседает медленно. Стены такое начальство не переживут. Костя привычен к недовольству и приказам. Привычен к тому, что его методы не нравятся остальным. Но Костя не привычен к тому, что омега, которому, по-хорошему, работать у них на кухне надо, а не за столом начальства сидеть, его рапорт сминает и бросает ему, как собаке — кость. — Переписывай, — чеканит Федя. Ну как такой может быть «Фёдором Ивановичем». Или, что хуже — «Прокопычем». Он, вон, Федя. Ни больше. Ни меньше. Просто Федя. — А что не так в этом? — Костя не гордый, он бумагу смятую с пола поднимает и расправляет на широком столе. — Всю правду написал. Сами видели — казах этот был обдолбанным. Словил приход. Наговорил чушь. Я всё подробно описал. — Да, и как припугнул арматурой, — замечает Федя. — Ну так, требовали же подробно и без утайки, — улыбается Гром. Он думает «сбежит». Не выдержит и полугода. То, что держится уже четвёртый месяц — это везение. Это в зените солнце и прочая хуйня. — Фёдор Иваныч, какие ко мне претензии? Претензии? Федя уголки губ пальцами вытирает, смотрит на стол, на бумажку эту расправленную, на Грома. На стол. На Грома. На бумажку. — А ещё я требовал соблюдать должностные инструкции и не злоупотреблять своим положением. Не избивать вусмерть обдолбанных казахов. Вовремя заполнять все бумажки. — Ага, и вставать по стойке смирно, в ноги кланяться и бросать курить. Федя хмыкает. Гром смотрит ему в глаза, недовольный, злой, но улыбку на лице удерживает. Федя знает, что не так. Будто он не слышит перешёптывания и не видит косые взгляды. Но если бы это его хоть сколько-нибудь трогало. — Сейчас ты сядешь, возьмёшь листок и ручку, и напишешь мне всё, как положено. — Я уже написал. — Нет, вот этой своей бумажкой ты можешь подтереться. Гром по столу двигает злосчастную бумагу к Феде. — Оставлю вам, — говорит. И Федя чувствует, как вскипает всё внутри. Как он по новой заводится. Он поднимается из-за стола. Костя не отходит. Между ними метр. Между ними ширина стола. Федя повторяет: «я даю тебе пятнадцать минут». — Я всё сказал. Костя знает, как выглядят взбешённые люди. Костя знает, как омеги прогибаются. Знает, что не каждому альфе бы удалось прогнуть его под себя. Федя стол свой обходит. Он ниже его. И это ощущается особенно, когда Костя переступает черту. Он приказывает: «займитесь своей работой». Федя чувствует эти феромоны альфы. То, как на него пытаются влиять. И Гром в этом ничуть не особенный. Что он — в первый раз что ли сталкивается с таким? Да каждый второй тут особенный и пытается его нагнуть. Потому что они альфы. Потому что они с чего-то решили, что Федю это хоть столько-нибудь ебёт. Костя смотрит, насколько спокойным становится Федя после приказа. И насколько спокойно он кладёт свою ладонь ему на плечо. — Я и занимаюсь своей работой. А ты сейчас займёшься своей. Костя не понимает, почему вокруг так становится приятно. Этот сладковатый аромат, и его ноги подгибаются слишком послушно. Он падает на стул, а не садится, и смотрит ошалело вверх. Федя спокойно двигает к нему чистый лист и ручку. — Давай, обо всём по порядку. Как вышел на этого казаха, о чём он сказал. О методах своих лучше тебе умолчать. Я хоть и многое могу, но хрен задницу смогу тебе прикрыть, если ты в своих рапортах будешь писать, как избиваешь ещё пока даже не подозреваемого. Костя рукой в стол упирается. Он пытается приподняться. Но Федя руку на его плечо опускает и снова надавливает, резко заставляя опуститься обратно. — Сидеть, — приказывает Федя. И этот голос. Он не тот. Его так сложно ослушаться. Федя гладит примирительно его плечо. — Какого? — хмурится Костя. Ему бы теперь… покурить… что ли? — Что такое, Константин Игоревич? — Федя от плеча переходит к загривку. Гладит. А после волосы сжимает в пальцах. Заставляет поднять взгляд вверх. — Неприятно, когда с тобой делают то, что делаешь обычно ты? С чего-то все взяли, что только феромоны альфы могут подавлять омег. Это действует и в обратную сторону. Эффект сойдёт быстро, просто подышишь на свежем воздухе и всё. И смирись, пожалуйста, с мыслью, что твоё начальство — омежье. Как ты выразился. Костя хмурится. Его нагнул какой-то омега? То есть, ощущение такое, что нагнул. Федя всё слышал? И про шутки. И про омежье. Конечно, слышал. Костя голос понизить не пытался. «Сбежит» — думал. Как пить дать, сбежит. Федя берёт ручку и вкладывает ему в руку. — Пиши, — говорит. И Костя пытается мысли в кучу собрать. Что там казах? Кто там с Заточкой случилось? Какие-то нападения. Наркота. Выстрелы у школы. Федя ходит неподалёку. Костя замечает — от него несёт. Буквально несёт. А обычно едва можно ощутить запах. Федя пользуется каким-то парфюмом. Наверное, дорогим, что он скрывает запах, но если надо — всё выходит вот так. Костя пишет то, что ему удалось узнать, но не пишет, как он это узнал. Нахрен арматуру, нахрен ботинок, который он вжимал в чужую грудную клетку, наслаждаясь и властью, и хрипами. И страхом. Он был главный в ситуации. А теперь главный Федя. — Видишь, это не так уж и сложно, — Федя забирает листок и любовно кладёт его на другой край стола. — Всего десять минут и всё готово. Думаю, ты и дальше сможешь так работать. Он имеет в виду на бумаге. Этот обман с допросами. А глаза на методы закрывает, что немного удивительно… [для кого удивительно, Кость? Для омег?] — Могу идти? — Костя спрашивает недовольно и тихо. Спрашивает так, будто готов вцепиться кому-нибудь в горло. И Феде, ей-богу, лучше держаться сейчас подальше. Хрупкое альфийское эго. Бедный Гром. — Иди, — Федя безжалостно говорит тем же приказным тоном. И Костя бы это пережил, ели бы пахло дракой, кровью, мускусом, опасностью. Но тут приказы и совершенно приятный аромат. Запах безопасности. Запах дома. Но какого, блять, хуя? Костя сглатывает и за стол хватается, чтобы встать. Он чувствует себя в пьяном теле, но совершенно в трезвом уме. Или почти в трезвом. Федя подхватывает его. И это так странно. Так неправильно. Будто мир перевернутся с ног на голову. Будто это он должен быть на чужом месте и придерживать кого-то за талию, чтобы удержать. — Наверное, тебе стоит перекурить? — догадывается Федя. Или Фёдор Иванович. Хрен пойми, как теперь к нему обращаться. Но руки у него не по-омежьи сильные. Тёплая ладонь точно ложится на поясницу. Скользит выше по спине. Оказывается между лопаток. Костя смотрит на Федю, который тихо над ним смеётся. — Не думал, что тебя так проймёт. Ты сильный, Кость. Очень сильный. И мне нужно, чтобы ты глубоко дышал, чтобы успокоился и прекратил со мной бодаться. Я тебе друг, так что побольше доверия и уважения. А это уважительно, то, что происходит сейчас? Костя хмурится. Но он дышит по мере того, как дышит с ним Федя. Он буквально чувствует, как вздымается чужая грудь. И он повторяет всё это за ним. Запаха, как и не бывало. То ли Федя успокоился, то ли это какой-то трюк. Костя отшатывается, запинаясь об стул. Ругается, отпинывая его подальше. — Отчёт на столе, — рычит. — Да, я вижу. Можешь идти. Будто Косте нужно это разрешение. Но Федя так спокойно показывает, что да — нужно. Что всё по его приказу. Что он здесь главный. Ебаное начальство. Костя уходит, но дверью не хлопает. Здесь никому не положено хлопать. Это для омег — хлопать дверью. Это для Федора Иваныча. Костя закуривает сигарету по пути. Уже подойдя к курилке, у него нет сигареты на треть. Две глубоких затяжки. Вот такое опьянение ему по душе. Всё остальное — какой-то сюр. — Эй, Кость, ты в порядке? Мужики собираются постепенно. Будто им здесь мёдом намазано. — Он после Прокопыча такой, — кто-то шепчет. Вторая сигарета идёт на убыль — дело серьёзное. Неужели, Федя проделывал эту хрень и с другими? Но один говорит — да он вроде нормальный мужик, согласовал мне отпуск, чтобы совпал с днём рождения дочери. Другой говорит, что какая разница, главное, что сейчас у них везде порядок. Третий — что когда начальство голос повысило, тогда и стало понятно, что это начальство. Кому-то хватило просто разговора по душам. Кому-то шутки. Нормальный он. Нормальный. Они просто не видели и не чувствовали того, что видел и чувствовал он. И никакой пятнадцатиминутный перекур без перерыва не поможет. Пиздец. Сидел минут пятнадцать над бумажкой. Потом минут пятнадцать курил. И это не публичная порка. Косте нужно поговорить с Юрой, но Юру никто не видел второй день. Косте нужно поговорить с собой, но, кажется, Костя для самого себя сейчас вне зоны действия сети. Мужики расходятся. А Костя ещё немного сидит и дышит. Кажется, это ведь именно то, что разрешило ему начальство. Значит, всё согласовано. Значит, можно. Костя сидит и дышит.