Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Приложив Юру затылком о стену, Костя спрашивает лишь одно: — Почему ты не сопротивляешься? Может, кому-то и нравится играть в святых (например, как Феде), но Юре ни крест не нужно снимать, ни трусы натягивать обратно. Ему вообще ничего не нужно делать, чтобы ставить Костю в тупик. Он видит наверняка: Юре не нравится, когда ударяют слишком сильно. Юре не нравится, когда у него спрашивают, как он себя чувствует в данный момент. Юре будто бы ничего особенно не нравится. Но с этого же положения и нет того, что его привлекает. Он балансирует на принятии и равнодушии. И на том, что Костя готов зубами скрипеть, лишь бы не вцепиться в горло и не вырвать с кровью ответы. Какого, значит, чёрта, Юра усмехается, если ему не нравится. Какого чёрта, он не даёт отпор, если ему не нравится. Какого чёрта, он ничего не просит, если испытывает хоть что-то положительное. Если, вроде как, даже доверяет. Костя прикладывает его ещё раз, пока Юра не начинает смотреть ему в глаза. Плывёт ли сейчас мир перед ним после двух ударов? Столкновение с айсбергом ничего не разрушает в его голове? Или там тонут мысли, которые теперь Костя уж точно не услышит? Это так глупо. Костя чувствует себя глупо, пытаясь разобраться в том, чего никак не понимает. Он даже не знает, какой вопрос будет верно задать. — Чего ты добиваешься? Юра скалится, хотя ему больно. Хотя ему не весело и вряд ли хочется ощущать крепкую хватку на груди или на шее. — Я ничего не добиваюсь, понимаешь? Нет, Костя не понимает. Он так и говорит: не понимаю. Не знаю. Не вижу и не слышу. — Тебе нравится то, что происходит сейчас? — Костя задаёт конкретный вопрос, и он хочет услышать конкретный ответ, но Юра пожимает плечами, пока Костя за грудки его хватает и снова прикладывает к стене. — Тебе хочется, чтобы я остановился? — спрашивает Костя. — Прекратил тебе угрожать? Прекратил этот допрос? Юра знает искренний ответ, но выдаёт он лишь необходимое: — Продолжай то, что считаешь нужным. — Отлично, — отвечает Костя. И теперь его очередь усмехаться. Его очередь выбивать ответы, которые Юра лично не хочет ему давать. Почему он не сопротивляется? Почему ни разу не даёт отпор? Почему он, стоя в коридоре, неподалёку от допросной, не даёт ему покоя? Убийства продолжаются. Анубис был пойман. Вроде того. Хмурова и раньше внушала только страх, а не доверие. Но она прошла войну — и Костя обязан был её уважать. Так какого хрена, всё продолжается? Юра выстрелил в неё, не дав и слова сказать. Юра сделал что-то, а теперь усмехается и молчит. Ему нравится видеть Костю злого? Как тогда, под дурью, когда он душил Юру, а тот и не думал в него стрелять. Он мог бы, конечно же, мог бы. Но не сделал ничего. И не делает ничего сейчас. — Что ты скрываешь? — цедит Гром. Он чувствует себя идиотом, потому что задаёт вопросы только теперь, хотя странности происходили с первой минуты. С того самого момента, когда об Анубисе только начали передавать по новостям. Федя получил заслуженное повышение — это хорошо. Но убийства продолжаются. Всё продолжается. И Федя теперь, наверное, не спит ночами, как и он, пытаясь разгадать загадку, пока Юра играет в свою странную игру, о которой никто, кроме Кости, и не догадывается. — Всегда хотел побывать на допросе с тобой, — говорит ему Юра. — Федя столько об этом рассказывал. И о наставленном пистолете. И он том, как Костя нарушает закон, который сам же и охраняет. Наверное, здорово, запрещать кому-то убивать, когда у самого сбиты в кровь костяшки? Юра об этом и спрашивает, раз их допрос — это не диалог, а бесконечные вопросы ни о чём. Нравится ли Юре боль? Едва ли. Нравится ли ему то, как пульсирует затылок и ноет щека от удара? Едва ли. Почему он не сопротивляется? Потому что сопротивление значило бы признание в вине. Защита — это подозрительно. Всё слишком просто, но из-за ярости, что застилает Косте глаза, как покрывало, он не видит этих ответов. Он хочет их услышать, но слышит смех. Хриплый так, сквозь боль. Он просачивается, словно первый вдох. И единственное, что Костя может — это приложить сильнее, пытаясь утопить Юру в собственном молчании. Он выныривает из боли — и делает вдох. И Костя кулак впечатывает ему в рёбра. Коленом упирается в самый низ живота, где удары ощущаются больнее. И Юру складывает в его руках пополам. — Почему ты не сопротивляешься? — шипит Костя. — Что ты скрываешь? — шепчет он. Он будто бы уже знает, но никак не может уловить. Поймать эту мысль. Она на кончике языка у него вертится. Она почти даёт осознание, но стоит ему хотя вы косо взглянуть на прошлое, он снова перестаёт всё понимать. Будто правда скрывается в настоящем. Что не видит Костя, что знает Юра? — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Костя, рывком выпрямляя его и снова прижимая к стене. — Это допрос, товарищ майор? Как давно я стал для тебя подозреваемым? С самого первого удара, что пришёлся тогда, когда он помог перебить столько фанатиков Анубиса? Тогда, когда вместо благодарности он ощутил странгуляционную асфиксию? Юра сам едва не пострадал. И от руки Кости, и от руки… Юра мотает головой. Он на языке ощущает привкус металла. Всё же хорошие у Кости удары — меткие, как и его слова. Взбесившийся пёс, сорвавшийся с поводка. Что же на это скажет новое начальство? Хочется посмеяться Косте в лицо. Он так наивен и так зол. — Нет, Кость, я правда мечтал побывать на допросе с тобой. Столько слухов ходило. И все они подтвердились. Костя дёргает опасно уголком губ. Он рукой упирается в стену и наклоняется ближе к юриному лицу. — Нравится быть подозреваемым? — Нравится видеть, как ты заходишь в тупик. Удар — и ни одного ответа. Ещё удар — и снова смех. Юра повторяется в своих реакциях и никогда, мать его, не даёт отпор. Не сопротивляется, не подставляет вторую щеку, хотя и можно было бы этим обмануться. Что можно сделать с человеком, который никогда не говорит «нет»? У Кости есть шанс проверить. Но ему не нравится бить. Не нравится видеть некогда в друге опасность. Не нравится навешивать ярлык «самый главный подозреваемый». — Зачем ты выстрелил в Хмурову? — Забыл? Она была в маске. — Она ничего не успела сказать! — У тебя какие-то проблемы с диалогами, Кость. Её бы ты допрашивал также, как и меня? До допросной комнаты никто и не добрался. Нет у Грома тех полномочий. Не может он коллегу вписать в дело под другим ярлыком. Нет доказательств. Нет ответов. Есть только тупик. — Если бы пришлось, — отвечает Гром. И улыбка на его лице напоминает безумную. Вот, кому бы стоило быть Анубисом. Кому бы стоило решать, кого помиловать, а кого приговорить на вечные муки. Решить, каково на вес чужое сердце. Костя решает начать заново: — Просто скажи мне то, о чём знаешь. Я уверен, что у тебя есть информация. — Тогда почему я её скрываю? Если она есть. Костя смотрит по-новому. Словно Юра даёт ему подсказку. — Потому что ты с этим как-то связан. Потому что ты… Юра приподнимает брови: — Что я, Кость? У Грома вертится на языке лишь «Анубис». Вертится на языке лишь приговор на смерть. Но он это не произносит — будет слишком громко. А Юра начинает смеяться. Он и без того подозрительный, а теперь и вовсе кажется безумцем, способным играть за две, а то и три команды сразу. Одновременно. Кулаки горят от ударов, но Костя не знает, как теперь остановиться. Он способен выбить признание, ведь так у него уже получалось. Федя докажет. Федя поймёт. Федя его остановит, как только покинет свой кабинет. Юра отплёвывается кровью, когда слышит знакомый шаг. Суровый, чёткий. Отделяющий его от Кости. — Гром, — зовёт Федя, и так громко, что сотрясается всё вокруг. — Немедленно от него отойди. — Да ты не знаешь, что он такое, — Костя бы пнул, Костя бы задал вопрос, но вместо этого Федя толкает его в грудь, чтобы он отступил от Юры. Избит. Чёрт возьми. Избит до крови. Федя устало вздыхает. Он должен был и раньше заметить странное поведение Грома. Но он ему больше не напарник, чтобы следить за каждым шагом. У него работы теперь хоть отбавляй. А Юре досталось. Чувствуется вина. Он ведь и правда виноват перед ним. — В мой кабинет, живо, — приказывает Федя. И стоит только Косте сделать в сторону шаг, как он кричит «не тебе». Он обращается только к Юре. Он помогает ему выпрямится. И тот, чуть прихрамывая, идёт к открытому кабинету. Федя остаётся в коридоре. Костя остаётся с ним же. — Что это, чёрт возьми, было?! — Федь, поверь мне. Он что-то скрывает. Всё это дело с Анубисом… оно нечистое. Никого мы, нахрен, не поймали. А, может, и вовсе невиновный пострадал. — Это ты про Хмурову? — хмурится Федя. — И про неё тоже. Ты видишь? Убийства продолжаются. Они все связаны. Все с наркотой. С этими группировками. Кто-то будто подчищает дальше город. — А Юра-то тут причём? — Да при том! Федь, доверься мне, ладно? Он ведёт себя странно. Он что-то знает. — А ты не думал, что это ты невиновного избиваешь? — Федя всё ещё хмур. И смотрит он так, словно в Косте разочарован. Ему бы, что ли, поспать. — Что за самоуправство, Кость? — А что ещё остаётся? Хмурову мы тоже поймали только за руку. Иначе бы ни в чём не продвинулись, — Костя прислоняется спиной к стене. Он закрывает лицо руками. Боится он, понимает Федя. Боится за семью, за людей, за всех на свете. Только за себя не боится. — Столько труда, и всё напрасно. А этот молчит… Федь, мне кажется, что это он… может быть он… Федя прерывает его жестом руки и строгим «нет». — Мы поступим так. Ты уйдёшь в отпуск на неделю. Заявление пиши от сегодняшнего дня. Ты поспишь нормально. Отдохнёшь. И со свежей головой вернёшься в отдел. И мы с тобой вместе обо всём поговорим. — Федь. — Я всё сказал. Пиши заявление. Костя смотрит на него, оторвав руки от лица. Смотрит зло, недовольно, но с пониманием, на которое только способен. Почему Юра не сопротивляется? Почему Юра смеётся над ним? Почему Юра знает больше? — Будь с ним осторожен, Федь, — предупреждает Костя. — Если с тобой что-о случится, я его… — Так, — Федя перехватывает Костю за плечи. Говорит посмотреть на него. Прямо в глаза. — Ты, во-первых, никого не потеряешь. Во-вторых, Анубис уже пойман. В-третьих, дело по нынешним преступлениям открыто. Мы поймаем этого подражателя… или кто он. А я Юрой я сам поговорю. Тут нужен деликатный подход. Ему тоже нелегко, понимаешь? Он с Хмуровой дольше работал. Вот и ведёт себя… Я понимаю, о чём ты. И я очень за тебя переживаю. — Не за меня надо, а за себя переживать, — цедит Гром. Он вырывается из хватки несильной и проходит мимо. Оборачивается только напоследок. — Он что-то знает, Федь. — Хорошо. Я тебе верю. Но я с ним сам разберусь, ладно? Всё, что узнаю, я скажу тебе. А ты пиши заявление. И, бога ради, Кость, поспи. Ты врагов уже видишь даже там, где их нет. Скоро и во мне увидишь… Костя хмыкает. Да никогда. Федя ж… Костя мысль не додумывает. Он уходит. Это чёртово заявление остаётся на его рабочем столе — Федя сам заберёт, раз ему так угодно. Федя слишком уж к нему добр, мог бы и в обезьянник кинуть. Мог бы уволить. Отстранить. А он только отпуск даёт, потому что знает — у Кости семья. Любит его Федя, тут и кретину любому понятно будет. Но что Косте эта любовь, когда дело висит мёртвой петлёй, в которую хочется засунуть шею? Ночью Косте приснится, что он висит под потолком, а снизу Юра — смотрит и смеётся. Смотрит и ничего ему не говорит. На Юре маска. И он обязательно доберётся до всех, кто встанет у него на пути. Может быть, Федю даже спасут. У Феди талант к чему-то такому. К тому, чтобы выжить. Выйти из воды сухим. Костя бы не побрезговал выстрелить, но вот только не в Федю, даже когда тот неправ. А что Федя? Федя идёт в свой кабинет и плотно закрывает дверь. Юра сам уже салфетками промакивает лицо и руки. Весь в крови, но ни единой жалобы. — Почему ты не сопротивлялся? — спрашивает Федя. И этим он так напоминает ему Грома. Вот что значит напарники — даже мыслят одинаково. Стоят друг друга, как ни крути. — Потому что он тебе дорог. Что я буду — друга твоего бить, потому что он догадливый? — Юра усмехается. Не будет бить. Это запрещено. Федя вздыхает. Он садится за свой стол и трёт переносицу. Угораздило же. Угораздило же, блять. — Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы он от тебя отстал. — Я у него под подозрением. Он думает теперь, что я Анубис. Федя дёргает уголком губ. Это и правда забавно и нелепо. Но Федя понимает, почему Костя так думает. — Он не оставит меня в покое, только если ты избавишься от меня или от него, — Юра равнодушно пожимает плечами, но в этом Федя видит больше. Видит его страх перед смертью. Равнодушие преследует до тех пор, пока не становится слишком поздно. Федя помнит, какое у Юры было лицо, когда Гром его душил. Он не сопротивлялся, но взгляд был полон ужаса. Федя не хочет видеть на его лице такой взгляд снова. — Я не стану от него избавляться, — строго говорит Федя. — Я так и думал. — Нам и не нужно от него избавляться. Он друг. Нужно просто его отвлечь. Сделать так, чтобы он нам не мешал. — Не мешал тебе, — исправляет Юра. — Я никак с этим не связан. Я просто держу рот на замке, получаю деньги и… видимо, терплю теперь ещё и побои. Губа кровоточит, и каждая усмешка напоминает новый удар. Юре больно. Он салфеткой пытается вытереть кровь. Федя со вздохом подходит и забирает у него салфетку. — Нужно нормально обработать. Так ты только больнее себе делаешь. Федя начинает обработку с того, что меняет бумагу на ткань. Смачивает её с перекисью и плавно стирает следы. Пусть старается, это всё равно не отмоет от Грома. От этого цепкого пса, что почуял верный след. Доберётся до Юры — доберётся до Феди. Доберётся до Анубиса. — Он тебя не поймёт, — шепчет Юра. — Мне и не нужно, чтобы он меня понял, — Федя вздыхает. — Он моя семья, ясно? Мне просто нужно, чтобы он мне не мешал. Ты сможешь это устроить? Увести след в другую сторону? У тебя на это есть неделя. — Вопрос только в сумме, Федь. — Деньги не проблема. Всё, что найдёшь в Заточке — твоё. Только сделай так, чтобы он не пострадал. — Больше моего не пострадает, — смеётся Юра. Федя обхватывает его голову пальцами, гладит скулы, пока смотрит в глаза. На нём нет маски, но что-то в этом взгляде божественное скрывается. Что-то жестокое и милосердное одновременно. Что-то, что подчищает не только город, но и душу. Юра дёргает уголком губ. Федя нежно его целует. Так целует, словно благословляет. Может, в богов он и не верит, но в Федю — очень даже. Кто ещё смог бы подставить своё начальство, кто смог бы всё переиграть. Кто смог бы просить всё сделать чисто в том месте, где только грязь. Кто смог бы попросить отвести след, когда металлических запах тянется по всему кабинету. Юра прикрывает глаза. Почему он не сопротивляется? Да кто его знает. Федя подумает, что дело в деньгах, но он ни за что не подумает, что дело в нём. И в Косте. В двух людях, на которых Юре совершенно точно не плевать. И которые не должны знать все секреты друг друга.