Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

Наверное, в первую очередь, он должен сказать, что он не в порядке. Что Юра почти никогда не бывает в порядке. Что его жизнь — это сплошь и рядом травмоопасные вещи. Что рядом с ним слишком много событий, которые его тревожат. Что он уже не в состоянии понимать ни себя самого, ни других. Но он улыбается, закуривает сигарету. И на вопрос, а, какого, в общем-то, рожна он застрял здесь, Юра пожимает плечами и просто выдаёт невпопад: — Я в порядке. Если бы кто-то записывал его жизнь, как сраный дневник, то следующая запись была бы такой: вторник прошёл с небольшими осадками сомнений, ветер дул в сторону недоверия и вопросов, со скоростью двух недовольных взглядов в минуту. А потом начался дождь — это Федя пришёл писать заявление на отпуск за свой счёт. И эти люди вокруг разбежались, как тараканы. Даже тени за собой не оставили. Даже нагретого места. Юра пересаживается — и везде ему холодно. Хочется потеплее закутаться в пальто. Поправить шарф, которого на нём отродясь не было. Проверить в кобуре пистолет, который он не носит уже… сколько? И почему, собственно, не носит? Юра от этих мыслей отходит в сторону. Отступает, чтобы, не дай бог, всерьёз не решить вспоминать, почему люди ему удивляются. Почему они с ним так говорят. Федя, не отрывая взгляда от бумаги, спрашивает: — Ты к нам надолго? Юра пожимает плечами: ну, сегодня точно. Вот покурит разок-другой и вернётся в свою конуру. Он даже не знает, какая нынче работа. И кто там под какими прикрытиями щеголяет, влезая в его шкуру. — Костя про тебя спрашивал, — говорит Федя. Его рука сжимает ручку. Она бегает по бумаге, словно ведёт запись этого допроса. А лучше бы вела запись в дневнике, которого у Юры нет. Но если бы он был, Федя бы своей рукой вписал: погода дымная, в Питере скурено две сигареты в одно лицо, ожидаются похолодания и приступы беспамятства, недолгие разговоры и пустые телефонные звонки. Гудки по ту сторону будут Юре о чём-то напоминать. Но сейчас он с Федей, чья рука продолжает записывать. Чья рука никогда не устаёт. Федя хмыкает себе под нос, когда Юра спрашивает в ответ: «а что Костя-то говорил?» Может быть, в него кто-то стрелял? Тот, кто теперь в его шкуре работает под прикрытием. Может быть, его рукой он и стрелял. Но это точно не Юра. Юра здесь, на работе. Уж преступника не стали бы держать так близко. Да и будь Юра преступником, разве сунулся бы он сюда? То-то и оно. Нечисто это дело, как и погода в Питере. — Спрашивал, как ты, — Федя косится на него, а Юра даже сигарету изо рта вынимает, чтобы сказать «в порядке». — Просил передать, что он тоже в норме. Приходит в себя. Ждёт тебя в гости. Ну, если ты будешь свободен. Юра качает головой. Нет. Не сегодня. — Работы много, — говорит Юра. Как и всякий, у кого нет никаких дел — у него нет выходных. Федя кивает «понимаю». Тут всё ясно только для него. Он живёт совсем не Питерской погодой с её солёными осадками из глаз. У Юры уже сигарета почти до фильтра истлела, а он её всё в рот… всё никак от механических действий отстраниться не может. С работой ведь почти так же — приходит сюда, а зачем? Сидит здесь. А к чему? Говорит. А о чём? Это так неловко — вспоминать свою жизнь, как выцветшую картинку из скучной книги, напечатанной мелким шрифтом на жёлтой бумаге. Оно всё обрастает деталями, но такими ненужными. Какое кому дело на каких листах его жизнь была задокументирована памятью. Кому какое дело, сколько в тексте вышло ошибок. Федя говорит, что нормально не помнить какие-то вещи. Может быть, только они Юре и спасают жизнь. Только они и даруют ему свободу. Федя цепляет ручку за карман своей куртки и смотрит на заявление, словно видит его впервые. Хмурится, хмыкает и говорит: — Меня тут неделю не будет. Но ты, если что — звони. Я для тебя всегда на связи. Для него. Понимаете? Для него. Вот Юра не совсем понимает такой расклад. Словно ему необходимо, чтобы целую неделю был кто-то, кому он может звонить. Для чего? Что он скажет? Покурит в трубку? Он бы, конечно, мог. Хуже то, что он думает, что так уже делал. Но качает своей головой и говорит «спасибо». И говорит невпопад: — Я в порядке. Кого он пытается в этом убедить — вопрос хороший. Федя ему явно не верит, потому что неожиданно просит у него сигарету. — Я думал, ты бросил, — Юра смотрит растерянно, но пачку протягивает открытую. Федя закуривает… и курит, как бог. Что-то есть красивое в том, каким задумчивым и печальным он становится рядом с ним. Юре кажется, что это он теперь так влияет на людей. Всех делает хуже. Всё делает сложнее. Даже чёртову погоду с этими осадками в виде сожалений. — Можно и покурить разок, — запоздало отвечает Федя. И он курит. По-настоящему. С наслаждением. Юра даже думает взяться за третью, но в горле и так першит. А в лёгких кроме дыма ничего и не остаётся. Это слишком медленный способ себя убить, но достаточно надёжный, чтобы заходиться через десяток лет в кровавом кашле. — Ты точно в порядке? — спрашивает Федя. Он-то помнит, что видел. Помнит их лица и их тела. И отброшенный в сторону пистолет. Костя был не в порядке, тогда сказал ему Федя. Настолько не в порядке, что мог и не так всё понять. Это не факт, что Юра хотел нажать на курок. Не факт, что он стал бы стрелять. Не факт, что он пистолет даже наставил. Там всё для Кости было, как красная тревога. Эта бесконечная тряпка, которую машут перед лицом быка. Там не важен цвет. Там всё, как триггер. Как метка «опасность». Нужно было действовать быстро. Юра и действовал. И шёл долго к прощению и тому, чтобы повторять «в порядке, я, мать его, в полном порядке». Лучше порой уж не задавать вопросы. Не следовать слепому желанию помочь, когда не можешь, когда не в состоянии. Юре даже нечего рассказать. — Почему я не должен быть в порядке? Потому что у тебя нет работы, хочет заметить Федя. Потому что порой ему кажется, что Юра забывает об этом факте. И он приходит сюда, курит под этими удивлёнными и неловкими взглядами. И уходит. Как призрак, который просит о помощи, чтобы наконец-таки стать спокойным. Юра помнит: он же вроде бы ушёл сам, да? Не по статье. Потому что нет никаких доказательств. Ничего нет. Костя не ранен. Его тело в исправном состоянии, что не скажешь о разуме. Что не скажешь о теле Юры. Что касается его личного разума — это дело сложное. Он думает, что он сильнее, чем многие. Он столько всего видел. Он столько всего пережил. Вскоре не останется ничего, что будет способно его добить. Юра добьёт себя сам — и только он. Собственной рукой. Где-нибудь в своей квартире. Под бесконечную трель телефонного звонка. Потому что Костя — Костя его винит. Потому что пьяным он задаёт вопросы. «Ты пытался его убить?» Его ребёнка. Его сына. Того, ради которого Костя готов придушить человека собственными руками. Этот разговор случается лишь однажды. Кажется, что всё позади. Они пьяны. И вечер не предвещает плохих погодных условий. Никаких перемен в виде осадков и оскорблений. Никакого прохладного ветра и серьёзных вопросов, которые тянут, если так посмотреть, на статью. Юра сглатывает, пока Федя курит. В тот вечер он тоже курил. И, наверное, в ту ночь, когда нашёл их еле дышащие тела. Но они были живы. Живы они и сейчас. Зря Юра верит словам, когда знает, что большая часть из них — ложь. Он ведь тоже произносит все эти фальшивые звуки. Произносит «да так», «потом расскажу», «я в порядке», «конечно, я спал», «нет, я не пью», «нет, это не третья сигарета подряд». Тот вечер. Эти воспоминания отрывками пляшут в сознании. Порой Юре кажется, что он о них даже ничего не помнит. А потом вечером он лежит с истошной мыслью «какого хера». Его обвиняют в чём? В угрозах ребёнку? В выполнении работы? В том, о чём он даже сам не помнит? Или помнит? Кого теперь обманывает Юра — себя или других? Вечер, алкоголь и поломанные люди — это всегда к беде. К самому сердцу шторма, из которого так просто не выбраться. Поначалу это даже весело — наполнять их стаканы, вспоминать старые деньки. А потом закуривать вместе с Костей и отходить к окну, потому что Федя бросил. Бросил же? Юра смотрит на него теперь, затягивающегося дымом, и дёргает уголком губ. Ужасно, но так красиво. Федя добр к нему — что красиво тоже. А тот вечер. Они стояли у окна, когда Костя спросил впервые: «ты что-нибудь помнишь?» Юра мотнул головой, чтобы не обострять. Хотя дышать стало значительно сложнее. За столом они продолжили пить. И когда стало тихо, Костя поделился мыслью: «кажется, я защищал Игоря». Костя же не верит, что мог бы просто так, даже под дурью, бросится на друга. Федя тогда напрягся. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. Костя пожал плечами: да так, это мысли. — Что за мысли? И вместо ответа, Костя глянул на Юру. Юра замер. А Костя спросил: — Ты бы выстрелил в моего сына? Ты бы выстрелил в Игоря, Юр? А если на кону была бы большая сумма денег? Ты бы выстрелил? Это звучит почти, как «ты стрелял в моего сына». Но Юра не спускал курок. И его пистолет нашли в нескольких метрах от руки. Быть может, он даже не сопротивлялся. Костя тогда спросил: — Ты бы убил его? А меня бы ты убил? А если бы на кону снова были деньги? Юра тогда молчал, и вопросы никак не прекращались литься. Плотину прорвало. Костя рвал и метал, осыпая его своими подозрениями и мыслями. А Юра молчал, молчит и теперь. На трезвый ум потом пришло сожаление. Но воспоминания — они-то остались.  И главная мысль о том, что он не уверен. Что он не уверен, что не спустил бы курок. Даже если по итогу не спустил, это не значит, что он не хотел. Это не значит, что он не собирался. Это не значит, что он этого не делал. В своих мыслях он мог совершить уже много и много преступлений. И теперь в этих мыслях он мотает свой срок. Осуждённый на вечные скитания по своему лабиринту памяти. По терновой дороге из мыслей. Юра думает закурить ещё, но Федя тушит бычок. Выдыхает дым в его сторону, когда говорит, что ему пора. Это Юра осуждён томиться в своей голове. В своих мыслях. А Федя свободен и ему нужно отнести заявление временному начальству. Людей согнали сюда из самой Москвы. Не время прохлаждаться. И Юре не место здесь быть. — Ты звони, — просит Федя вместо прощания на руках. Юра теперь прокажённый — никто и руку ему не жмёт. Да и он сам её никому не тянет. Вдруг, коснувшись, он резко поймёт, на что он способен этими самыми руками. Юра возвращается домой. В отличие от того, что о нём принято думать — ему не насрать. Ни на свои, ни на чужие чувства. Он мог бы закрыться, мог бы послать всё к чёрту, но, когда Костя звонит с неловким разговором в первый раз после того вечера — Юра не кладёт трубку. У него такой возможности не проскальзывает в голове. Он же не может… он же так не поступит. С другом-то. С товарищем? С тем, кому мог бы сказать искреннее «вот тебя я люблю». Костя спрашивает, как у него дела и когда он заглянет в гости, если, конечно, он свободен и хочет того. Юра говорит, что ужасно занят. И каждый день приезжает на работу, где его не ждут. Он переживает: и за себя, и за Костю. И за Федю. И за то, что из этого болота живыми выберутся только двое. Например, если он перестанет их тянуть. Тогда-то да. Тогда — вот сразу. А пока Юра снимает с себя пальто. Ставит чайник на кухне и слушает, как звонит телефон. Гром делает это часто. Почти каждый день, с перерывами на плавающие выходные. Он звонит сейчас. Юра не берёт трубку, но точно знает, что это он. Это так неловко. Сидеть вроде бы в тишине, но слышать оглушающую трель. Она через ухо доходит сразу до мозга и вгрызается в него с такой жадностью, что вот-вот оттяпает половину. Минус лобная доля. Минус мозжечок. Ещё несколько частей — и Юре будет на всё плевать. Это даже хорошо. Это даже лучше, чем не помнить. Юра ведь по сути и не зол. И не обижен. Но он ещё в том самом состоянии, когда перед сном по кругу ходит лишь одна мысль. «Какого чёрта». Он никак не может её переварить. Никак не может в голове устаканить тот вечер. И ту злополучную ночь. Он пытался с нею смириться, как-то её пережить, но, если Костя не может — как может он? Все те вопросы и всё то поведение — каждая смена погодных условий, которые можно было бы записать в дневник — всё в Юре остаётся неусвоенным. Непереваренным до мелкого жеста. Он удивлён тем, что Костя делает с ним и с самим собой. И со всеми теми, кто его окружает. Юра так не может. Или может — он уже и сам не знает. Что точно ясно — он не пойдёт в коридор. Не прижмёт к виску трубку, как дуло пистолета. И не услышит «привет», как выстрел. Он не наливает себе чай. Ровно два звонка — на столько хватает Грома. Ни больше, ни меньше. Он набирает его номер ровно два раза. И не получив ответа, ждёт ещё сутки. Это пройденный этап. Это повторится снова. А Юра просто не берёт трубку. И весь оставшийся вечер себя за это винит. Не поговорил, не справился, заставил о себе волноваться. Это явно не то, чего он хотел. Такая стоимость его тишины. Такая стоимость его спокойствия. Такая стоимость его неподготовленности справляться. Он знает, что потом позвонит Грому сам. Знает, что невпопад соврёт, что с ним всё в порядке. Скажет о работе. И всё повторится снова. Но это будет потом. Ровно в тот момент, когда перед сном его перестанет одолевать одна единственная мысль. Какого чёрта произошло? Он же всё прекрасно помнит и знает. А ответ для себя до сих пор не нашёл. Не справился. Не сделал выстрел. Не защитил себя. Юра делает медленный вдох. И медленный выдох. Чайник остывает на плите. Юра даже не знает, зачем его ставит, если ничего по итогу не пьёт. Это как ходить на работу, которой у него нет. Как говорить с людьми. Механические действия снаружи и механические мысли внутри. Когда Юру отпустит — он перестанет об этом думать. Но пока в его голове лишь одно… …какого чёрта?