Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

У Димы язык не поворачивался сказать «остановись», а Игорь продолжал целовать и продолжал, кусал губы, жался и всё делал вид, что внутри него не оборвались какие-то нити, удерживающие сознание на плаву. Всё было хорошо. На самом деле дерьмово, но хорошо на уровне, что они остались друг у друга. И Игорь, ещё недавно видевший Диму, как посеревшее изображение на экране, не мог поверить, что может трогать его реально. Что начиная с того дня на Некрасова и до этого, полного взрывов, боли и смятения, Дима оставался защищённым под условной бронёй из кожи и буквальной бронёй, состоящей из тканевого чехла, арамидных волокон и стальных пластин. Сверхвысокомолекулярный полиэтилен, что должен был быть на Игоре в качестве защиты, вдруг стальной удавкой сдавил ему грудь. Игорь расправился со своей рубашкой и обнажённой кожей прижался к Диме снова. Его губы касались линии челюсти, его губы касались тонкой кожи. Дима остановил его руки, только когда те принялись расстёгивать и на нём рубашку. Игорь остановился. Он напряжённо поднял взгляд и тут же его отвёл. — Прости, не знаю, что нашло. Но знал. От а до я знал, что на него нашло: агрессия, болезнь, вина, гордыня, дрожь… нет, дроны. Он видел, что в Диму стреляли, что он не отделался несколькими пулевыми, что весь его бронежилет был напичкан пулями, как любой кекс чёртовым изюмом. И на память остались синяки. Вся грудь была усеяна оттенками боли. — Игорь, — Дима перехватил его руки и крепко сжал. К своему телу он их не вернул, он прижал к губам, а после отпустил. Игорь метнулся в сторону, как ошпаренный поцелуями и снова сказал «извини». Это «извини» переросло «в чёрт возьми», и стало совсем не до шуток. С Игоря будто сняли лицо. Будто всё, что было в нём наполнено за годы непростой жизни, вытащили наружу. Словно он был набитой поролоном игрушкой, и кто-то от скуки его спорол. Выпотрошил его наружу и оставил, ведь внутри он оказался не так интересен. Все думали, что Игорь Гром силён и умён, а он не смог вовремя остановиться. Он оказался у всех на виду. Пустой, сжатый, раздавленный, брошенный в этот мир. И он, чёрт возьми, совершенно один. И он принимает дерьмовые решения если не всегда, то в девяносто процентах случаев. А те десять — это Дима, что вовремя говорит ему остановиться. — Нужно было послушать тебя, — сказал Игорь, и весь на этом закончился. Опустился по стене на пол и сжал голову руками. На них ещё ощущались чужие поцелуи. Лучше бы Дима просто не говорил. Просто дал себя осмотреть, просто сказал, что всё осталось позади. Что не было смертей, не было того продолжения от а до я: не было единственно верного решения, не было жизни, знаков, игры, команды, любви… Не было ничего. И если Игорь бы закрыл глаза, а потом открыл — всё вернулось на свои места. Пусть он был бы без своего звания, без работы в полиции. Он был бы потерянным, но он нашёл бы выход, потому что остальные были бы живы. Он мог бы приходить, как и раньше, к дядь Феде. Он бы мог слушать его нотации часами. «Что ты вечно в работе пропадаешь». А теперь бы не пропадал. Было бы больно, как бы было бы больно, но не так, как сейчас. Это слово «нет» проросло в нём новой болезнью. И Дима сел рядом. Зря он так. Игорь уверен: теперь того тошнит от его касаний. Да Игоря бы тоже тошнило. Уже в горле застрял этот ком, который хочется выплюнуть. Если бы всё плохое могло вот так из него уйти. — Игорь, — Дима прижался к плечу. Те нити могли бы не оборваться, не останови он Игоря сейчас. Но они бы оборвались после, и сделали бы только хуже. Игорь на грани. Дима видел это в нём с той минуты, как только тот сорвался к нему и обнял. Как только судорожно прошептал «ты жив, а я думал… я был уверен». «В чём ты был уверен, Игорь?» «Ни в чём». Это «ни в чём» так и сидит в нём. Продолжая от а до я: молчание, недоверие, опасения, память. Это всё в нём и на нём. Он окутан этими чувствами, как второй кожей. Его броня — это его раны. И нет даже одной сотой понимания того, сколько всего в израненной голове творилось. «Я рядом», — хотел бы сказать Дима сейчас. И он рядом, но Игорь его будто не видел и не слышал, Игорь смотрел сквозь него. Видеть этот взгляд страшно и тоскливо. Дима протянул руку, предлагая Игорю встать, но тот качнул головой. — Всё нормально. Прости за это, — Игорь дёрнул плечом. Прости за что? За поцелуи? Дима уложил руку на согнутое колено Игоря и попросил взглянуть на себя. Ну же. Игорь поднял взгляд, и недолго задержал его на чужом лице. Жив, промелькнуло в голове. Действительно жив. Игорь так виноват. Игорь всё потерял и мог потерять его. Он был уверен, вообще-то, что потерял. Он видел его перечёркнутую фотографию со статусом «мёртв». Дроны стреляли всегда в упор. Дроны никогда не промахивались. — Игорь, — мягче позвал Дима, видя, как тот в своих воспоминаниях снова начинает тонуть. — Я здесь. И я буду рядом, как и всегда был. Какое бы решение ты не принял. Игорь и рад был бы принять решение уже, но у него ничего нет, кроме вины. Кроме тоскливого ощущения, что умер он сам, а не все те люди, поэтому он их больше и не увидит. Ведь его нет, а не их. Это он… наверное, он должен был бы оказаться на их месте, чтобы искупить хотя бы часть вины. Доктор Рубинштейн выписал бы ему целый ворох симптомов от а до я, чтобы сложить их в диагноз: расстройство, стресс, тремор, убийства, фобии. Его парадоксальные идеи. «Я не хочу, чтобы ты уходил, но и не хочу, чтобы ты оставался». Уйди сам. Дима слышал уже такое. Слышал в свою спину «проваливай». И это было так давно, значит было в другой жизни. — Я уже принял решение, — Игорь потянулся за ещё одни поцелуем. Он отдавал не металлом из разбитых губ, а солью из глаз. Игорь приходил в движения, чтобы только целовать, чтобы сжимать в объятиях и не говорить. Молчать. Молчать обо всём, что идёт в списке от а до я: хаос, цикличность, чувствительность, шок. И то горькое «их больше нет». — Не это, Игорь, — Дима его лицо в руках с трудом удержал. Игорь дёрнулся, но Дима остался на месте. Притянул его к себе и прижался ко лбу. — Это не то, что тебе сейчас нужно. — Я просто хочу убедиться, что это ты. Живой, Дим. — Живой, — ответил Дима. — Живой. И я рядом. Игорь прикрыл глаза. Его пальцы вцепились в плечи. Он не плакал и не выл, он только дрожал. Бесконечно долго пытаясь унять это внутреннее землетрясение. Это внутреннее стихийное бедствие. Дима погладил его лицо. Дима, который мог ему дать несколько вещей от а до я: свою щедрость, умение провести эту внутреннюю эвакуацию того, что ещё осталось целым и выжившим. У Димы был юмор. И умение менять я на мы. — Его больше нет, Дим, — сипло выдохнул Гром. А если и ты, Дим? Если бы и тебя? Дима соврёт, если скажет, что он не испугался. Испугался. На какое-то мгновение он и правда решил, что это всё. Что он умрёт в участке, так ничего и не сделав. Умрёт в храброй попытке всё взять в свои руки. А это всё никогда не желало идти к нему, не желало подчиняться. Жизнь была своевольной и, увы, слишком жестокой, чтобы быть простой. — Я знаю. Мне так жаль, Игорь. У меня нет слов, чтобы как-то тебя утешить, — Дима не соврал. Слов не нашлось. Ни одного из того, что есть на первые и последние буквы в алфавите. Дима прикрыл глаза. Игорь не плакал. По крайней мере, он бы очень не хотел, чтобы это заметили. Поэтому Дима «не замечал». Поэтому Дима не смотрел, а только слушал его. И возражал, если Игорь брал на себя всю вину. — Это не твоя вина. Плохие вещи случаются, даже если мы не совершаем ошибок. — Но я совершил. Никто бы на его месте не ушёл. Дима бы и сам не ушёл, не смог бы найти в себе силы, чтобы от всего отказаться. В конце концов то, что любить, сложнее всего отпускать. Дима сам потянулся к губам. Оставил короткий поцелуй в уголке и тут же отстранился, чтобы Игорь не переходил в отчаянное желание ощутить и поверить, если уж не глазам, то своей коже. — Я знаю, что тебе больно. Сложнее то, что он не знал и до сих пор не знает, как помочь. И, скорее всего, не узнает. Он только дикой мыслью мог бы представить, что сам потерял семью, но всей душой это ощутить не в его силах. И ему страшно за тот раздрай, в котором Игорь пребывает. — Но, пожалуйста, успокойся. Игорь не плакал, когда хоронили Костю. Игорь не плакал, когда хоронили Федю. Игорь не плакал, когда системы дронов решила, что Дима мёртв. Игорь уже представлял, как хоронит его и тоже не плачет. Но он жив. В отличие от всех остальных — он жив. И почему-то это также больно, как и терять. Где-то рядом остался этот страх, что, если не сейчас, так потом: Игорь со временем похоронит всех родных, и ничего не сможет с этим сделать. — Дим, — Игорь дышал, что уже хорошо. Он следил за каждым вдохом и выдохом, чтобы звучать нормально. — Ты только не уходи, ладно? В смысле насовсем. В смысле навсегда. Дима пообещал ему однажды, что не уйдёт. И своё обещание сдержал. На этот раз уж точно. Игорь неправильный, раз плачет по живому, а не мёртвому. Игорь неправильный, раз вместо этого разговора предпочитал поцелуи. Ему в действиях проще, чем во всём остальном. А Дима на месте удержал и всему остальному дал быть. Игорь вытер лицо, отвернувшись. — Ладно. Давай ты сходишь в душ, и я обработаю твои раны? — предложил он тут же. Дима кивнул, соглашаясь. — Только не заходи слишком далеко. Тебе это не нужно сейчас. — Да я в норме. Всё. Давай уже, иди. Дима встал с пола, поборов желание протянуть руку. Игорю ещё нужно посидеть, подумать. Ему нужно самому провести руками по своим ранам и убедиться, что они ещё не зажили, но уже в процессе. И Игорь это делает, мысленно проходясь по каждому рубцу и понимая, что это Дима сейчас обработал его раны. Не наоборот.