Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

А ведь и не объяснить это чувство. Костя даже не пытается, захлёбываясь не то воздухом, не то кровью из своих лёгких. Пробило насквозь. Будто бы навылет и будто бы прямо с мозгами, потому что внутри не осталось нормальных мыслей. Не осталось желаний. Разве только одно — покрепче вжаться, обнять до побеления пальцев и вдруг неожиданно осознать, что это в последний раз. Дальне не будет финишной черты. Этот долгий забег, в который он верил до основания души, прервался с выстрелом в грудь. Косте, на удивление, не так больно, как он представлял, когда кому-то намеренно наступал на пальцы. В вопросах работы он не принимал ничьё мнение, кроме своего. И вот он — его результат. Мокрый кровавый кашель. До ужаса дрожащие плечи. И тело, которое чувствует холод. Косте кажется, что он кружится в танце, пока Федя тащит его на себе. Эта святая святых не вмещает веру религиозных фанатиков. Стены трещат. Вот-вот рухнут. А Федя тащит его и говорит, что убьёт, вот нахрен убьёт, если Гром вздумает тут умереть. Первое дело, которое провалилось с таким треском. Первое дело, которое они взялись расследовать вместе. Лучше бы сидели за отчётами и не знали, что такое розовая пыль. Фей не существует, но пространство так плывёт и сужается, будто кто-то всё-таки взмахнул палочкой и всё нахрен тут порушил. Федя говорит: не смей. Федя говорит: не теряй сознание. Костя слышит его прекрасно, и даже пытается перебирать ногами. Шаг, другой шаг, ещё шаг. Они так близки и далеки от невидимой цели. Хочется забыть о людях, о прожитых годах, о кошмарах, об опасности, даже о хороших деньгах. Забыть про сигареты, оставленные в другой куртке. Забыть про зажигалку, вечно оставляемую на столе. Забыть про чайник, новую зубную щётку, про список покупок на завтра. Как там будет поживать без него его жизнь? Костя не прощается со всеми сразу. Он видит и слышит размыто только одного человека. И только одного человека ощущает нутром. Перед Федей ему до ужаса стыдно. Почти нестерпимо тяжело. Это как любить те вещи, которые заставляют сжиматься внутренности. На один орган становится меньше. Что-то мышечное он отдаёт другому, и не понимает, как так ему попали в грудь и что-то там задели. Он будто бы и так уже всё отдал. Федя тянет его по коридору вперёд. Бьёт по щекам, привалив к стене. Костя всё чувствует, он ещё здесь. Уплывающим сознанием, отголосками раскрывающейся по-новому физической боли в области солнечного сплетения и выше. Лучи почему-то красные. Вся его футболка пропитывается этим тёмным светом. Костя мутно разглядывает пятно. Ого, из него выливаются кляксы. Нужно вырвать тетрадные листы и всё заново переписать. — Смотри на меня, — требует Федя. Ещё парочка ударов по щекам заставляют поморщиться и огрызнуться. Он тут не это самое... он тут ещё это... ну, того. Никто не вынесете его вперёд ногами. Федя всё равно тащит так, что вытолкает первым, а только потом выберется сам. Как бы их тут не придавило. Как бы их тут не расплющило в камнях. Сырая и вязкая земля под ногами становится новое опорой. Она сменяется потом травой. А потом другой землёй — гораздо темнее, сырее, как в чёртовом лесу. Костя не уверен, что тут так много деревьев. Его мутит, и он кашляет, харкается и хрипит. — Не смей, — говорит Федя. А что не смей? Костю мутит, он сейчас будет выворачиваться наизнанку. До самого мерзкого выблюет свою жизнь. Феде, кажется, он нравится или ему нравится Федя, там тонкие грани, но если он теперь присмотрится получше, то сможет его разлюбить. Если, конечно, вообще любит. Прямо бы спросить, но Федя и так что-то там отвечает ему, хотя не задан вопрос, не сказаны слова, не выданы звуки. У него пустая касса. Он свободен в полёте до Марса... почему он вообще думает про Марс? Этот космос тут ни при чём. Он сам облажался и не стал бы винить кого-то другого. На Федю бы позлился, что тот увязался за ним, но теперь куда злиться, когда ноги становятся ватными, и он держится только из-за того, что его держат парой крепких рук поперёк живота. Врачи могли бы и не одобрить. Ведь Федя на что-то там давит, а потом давит и выше, прикладывая до смешного любимую кепку. Была чёрной, стала ещё чернее. Косте становится смешно. Его жизнь утекает в любимую вещь любимого человека. Если и существует реинкарнация, то он точно представлял её не так. — Это не смешно, — Федя его слышит, и, что ж, это здорово. Подкрепление где-то в пути, а он смеётся, как в первый и последний раз. Он пачкает руки Феди и немного попадает ему на лицо, когда пытается сказать, что это смешно: то, как они стоят, то, как это выглядит, то, каким это всё было непростым, но до ужаса удачным. Словить пару пуль за один раз? Да он выбил три семёрки, получил все козыри и вот-вот будет счастлив. Где-то за поворотом или приблизительно в стороне юга. Говорят, там тепло. И есть множество целебных солёных озёр. Он бы погрузился по самую макушку и потянул кого-нибудь за собой. Например, того, кто пытается перекрыть его раны руками. — Чтобы я ещё раз с тобой пошёл... чтобы хоть раз тебя ещё послушал... Голос у Феди приятный. Даже ругается как-то добро. Словно отчитывает ребёнка, а потом зовёт за общий стол, есть любимые сладости и радоваться закату. Закат. В этот раз Костя его пропустил. Ехать-то пришлось в полной темноте. А потом выстрелы, драка, такой нескончаемый гул. Хотелось бежать, бежать, бежать. Гнать добычу до тех же хрипов, что теперь издаёт он сам. Умирать не тянет. На самом деле не хочется умирать. Косте не страшно, но если бы он мог, он бы попросил немного времени. На тот же разговор по душам. На парочку стопок, опрокинутых в компании друга. В моменте так сильно начинает хотеться есть. И пить. Костя сглатывает вязкую медь, смотрит на Федю размыто и думает, да, сейчас бы и правда поесть. Осушить какую-нибудь речку. Нет, правда, куда уводит их жизнь? Со своим плывущим пространством. Сколько должно пройти лет, чтобы прийти к осознанию собственного идиотизма, смириться с ним и попробовать жить по-другому. Новые привычки, новая работа или старая работа, но под соусом того, что всё будет хорошо, будет в порядке, с ним, с ними, отдельно с Федей, которой сам вот-вот перейдёт на хрип. У него дрожат руки. У его спасения седина в волосах и испуганный взгляд. Вдалеке слышна сирена. Этот звук напоминает маяк. Длинную светлую полосу в конце туннеля. Он выйдет на свет, а что потом? Мир изменится, он изменится, Федя изменится. Или всё останется прежним, а его больной разум сложится в восстановленную картину событий такого проёба, который не передать словами. Он пьёт по утрам кофе из кружки со сколами. Он отмывает от пластиковых контейнеров плесень. Он держит пустой холодильник включенным. И тот, кого он может любить, никогда не будет счастлив от этой взаимности. Любовь бремя. Груз. Пуля, вышедшая из тела и застрявшая в паутине стены. Всё со сколами. Всё с разломами. Всё такое болючее, медленное и плохое. Высушить бы океан. Съесть одну на двоих порцию хоть чего-то. Посмотреть вниз без страха увидеть непоправимое. Его ноги, которых он уже почти не чувствует, держат на себе его вес украдкой. Только ощущением слабости. Косте дурно. От самого себя. От осознания беспомощности. От людей, которые должны вот-вот выйти из машины и добежать до них. Непонятно как. Непонятно, когда именно. Ожидание убивает, как солнце — медленно выжигая коллаген, убивая всю молодость. Прожитые годы. Подумать только — Костя осознаёт, что это может быть и правда в последний раз. И он приваливается сильнее, почти всем весом налегая на Федю, всё ещё пытающегося его спасти. — Люблю. Так тебя люблю, — говорит он. Не уверен на самом деле, что произносит это полностью и по буквам. Но он старается. Булькает. Капает. Исчезает. И до того, как ещё несколько пар рук его подхватывает, он пытается повторить, в первый и в последний раз, пусть и хочется верить, что нет, повторить «я тебя». Я тебя. Просто до ужаса. Так сильно. С харкающим звуком, с заходящим кашлем. Тебя, именно тебя. Лю... *** Федя не может разобрать, что выкашливает Костя их своих лёгких. Так даже имени не понять. Какие-то звуки, прерываемые кровью, попыткой убрать руки от раны, попыткой уйти от давления, чтобы набрать воздух и что-то сказать. Федя не слышит что. Федя не понимает. Он просто смотрит, как Костю укладывают на каталку. Как медики натягивают на него маску. И он думает только о том: спасибо, что это не чёрный пакет. Спасибо, что это не минут литр чужой крови. Спасибо, что он нахрен никогда не слушает Грома, пытающегося всё сделать в одного. Спасибо. И, наверное, не спасибо. Потому что он понятия не имеет, что будет делать, если кто-то назовёт время остановки сердца и зафиксирует эту цифру в медицинской карте.