Я давно вас люблю

     Новые отчёты не вызывали ничего, кроме раздражения. Но даже его Мартен перестал так остро чувствовать.       Год назад нанятый Гектором сопровождающий как по струнке сидел в кресле кабинета Приора. Он был покладистым и никогда не спорил с начальством. Был аккуратен в общении с важными персонами. Полная противоположность ей.       Кей поглядывал на часы и украдкой на Мартена.       Через минуту на экране что-то пискнуло и Приор встал из-за стола.       — Стоун, поедешь со мной.      Псионик участливо кивнул и поднялся.       Они сели в машину, и Мартен уставился в затемнённое окно. Здания начали редеть.      Через некоторое время они вышли. На пару с Кеем они шагали к большому дереву. Чем ближе, тем тяжелее было. Эмпатик остановился на половине пути, а Мартен пошёл дальше. Ему казалось, что с каждым шагом его затягивает болото. Но он держался; Приор много чего перестал чувствовать после того случая.       Оказавшись перед аккуратным камнем, он стоял с букетом в руках. Он положил его у подножия.       Мартен несмело начал:      — Прошёл ровно год с того момента. С того момента, как вы самоотверженно выбрали мою жизнь вместо своей. Пуля насквозь пробила вас, но навсегда осталась во мне. Медленно, но верно отравляя сердце.       Слова давались тяжело. Сглатывая, он продолжил:      — Я не могу винить вас. Я должен благодарить, но не могу.      Его голос дрогнул. Мартен судорожно втянул воздух.       — Сколько слов не было сказано, сколько песен не было прослушано вместе… Мне катастрофически мало времени, проведённого с вами.       Кое-как выровняв тон, он прошептал:      — И так мало свободы без вас, мадмуазель Рид. Что толку от жадных, самодовольных лиц, когда для меня есть только одно — искреннее, дерзкое и такое нужное? Я помню, как ваши щёки розовели от смеха, как глаза наливались кровью от перенапряжения. Как позже вы принимали помощь, которую я так хотел вам дать, — он вспомнил ночь в округе, когда подал лёд для её разбитого носа. — Мне хотелось заботиться о вас. Скрывая всё за вежливостью, я не признался вам во многом.       Иногда меня сбивала с толку ваша ирония. Мне не было знакомо ваше мировоззрение. Но это то, что делало вас живой.       Честный взгляд, нежные губы, иногда покусанные от волнения. Ваш голос, который хотелось слушать. Общаясь с высокопоставленными лицами или, как вы любили говорить, — он нервно усмехнулся, — высокомерными шишками, я никогда не внимал непринуждённым беседам. Вместо этого, слушая ваши остроты, я невольно улыбался. Пытался скрыть злость, когда эти люди вас провоцировали, задевая личное. И едва оборачивался, чтобы посмотреть реакцию на ваши ответы.       Он тихо признался:      — Никто не пробуждал во мне столько эмоций, как вы, Рид. И только после вашей гибели я понял, что они значили. Все мысли заняты желанием быть рядом. Я искал с вами встречи, прикрывая прихоти обучением языкам и этикету.       Он поднял глаза к яркому небу, приветственно освещавшее поле. Солнце светило до боли ярко. Слишком весело для скорби.       Приор подавил вновь подступающую горечь.       — Я так жалею о том, что никогда не назову вас своей. Что не смогу предоставить вам всю музыку мира, все самые качественные покрышки и всё, чего вы желали.       Мартен вдохнул пару раз. А затем слова сами начали слетать с губ:      — Я давно вас люблю.       Он поспешил продолжить, чтобы не потерять смелость:      — Люблю то, как вы одевались; то, как вы не скрывали эмоций при мне, как смотрели исподлобья, выражая недовольство; как иронично ухмылялись, отпуская из уст очередную шутку. Как не признавали моду и снимали неудобную обувь, думая, что никто не видит. Люблю ваш характер, ваши взгляды, ваши вкусы, ваше стремление узнать больше, ваши амбиции…       Ему казалось, что вместе с ней вечным сном заснул и он. Горло саднило, но испытывая эту боль Мартен чувствовал себя живым.       — Вместо того, чтобы сидеть по разным углам кабинета, я бы находился рядом с вами и прятался носом в волосы, вдыхая аромат. Сплетая пальцы, мы бы сидели, и вы бы рассказывали о своей жизни, найдя во мне слушателя. Я бы прижал вас к сердцу, чувствуя тепло тела. А вы бы ответили поцелуем, нужный нам обоим.       По ночам близость бы дарила тепло. И находясь в разных сторонах залы на очередном приёме, это чувство оставалось. Но появлялось бы и ощущение того, как далеко мы находились.       И возвращаясь, едва чувствуя ноги после каблуков, вы бы падали в кольцо моих рук. Мы бы были опорой друг для друга. Я бы выслушивал ваше недовольство, проводя руками по нежной коже спины.       Находясь на грани, он сбивчиво продолжил:      — Но я не сделал достаточно. Я потерял вас и приобрёл чувство бесконечной тоски.       Стараясь сформировать свои эмоции, он прагматично заметил:      — Цветы, что я возлагаю к вашей могиле, красивые, но совершенно бессмысленные. Они не дарят совершенно никаких эмоций, будучи совершенно стерильными. Мне не хватает эмоций, которые дарите вы. Мне не хватает вас, Лу.       Эти слова сами по себе повисли в воздухе. Они были нужными Мартену.       — Теперь между нами пропасть, обеспеченная смертью. И безнадёжно строимый мост из воспоминаний над ней. Так хочется знать, что вам хорошо в новом мире. Так хочется верить, что этот мир есть.       Он упал на колени, не в силах сдерживаться.       — Я не могу держать вас в своих объятиях. Так пусть это сделает Единый, и с ним вы обретёте покой, которого не постигли со мной!..      Он погладил камень с именем той, которая за такой короткий промежуток стала ему слишком дорога. Слишком дорога, чтобы так рано потерять.       — Навеки твой, — он прижался лбом к камню, нагретому солнцем. Он сжимал и разжимал кулаки, представляя, что прижимается к её коже. — Навеки твой Иво.