Странгуляция

Cны снятся красные, сны снятся текучие и густые что кровавый харчок из пасти туберкулезника, размазанные трипом вешанного торчка из переулка. Сны мешаются со звуками тяжких выдохов и стонов — Элли кажется, совсем чуть-чуть, что к ней по ночам захаживает смерть, ветхая как дрянной шкаф, напыханная травой и уколотая героином уже даже и в пах, она наклоняется и сначала долго смотрит на ее прикрытые веки, с отчеливыми мыслями о том, что стоило оторвать бы их нахуй, а потом еще и пытается придушить Элевен своими костлявыми узловатыми старушечьими пальцами. Старухе стоит меньше пускать по вене, потому что ни одна из попыток успехом так и (а жаль) не увенчалась. Ее триггеры находят себя в новых проявлениях. Они лезут наружу и хотят большего — дробятся с реальностью и показывают, что, о, милочка, тебе никуда от нас не деться, ебанная ты малолетняя сука, слезай с транков и давай, блять, посмотри нам-мне в глаза. Трусливое животное. Ждать когда они заткнуться смысла нет — смысл есть глотнуть еще пару таблеток люминала; главное не получить выговор от Генри — хотя под барбитурами ей на это почти все равно. Генри — ее главный триггер. И это кажется проблемой лишь до очередной дозы лекарств. По утрам ей мерещится запах крови и клубничных конфет. Так пахнет смерть? По утрам ей мерещатся следы чужих пальцев на шее. Она подолгу трет эти багровеющие, заливающиеся кровью отпечатки, и обычно они имеют свойство исчезать, как мысль о горячем петтинге, телесной близости с красивым одноклассником. Генри повел ее к психиатру, когда она, будучи больше не в силах терпеть вечную боль от тяжелого прошлого, отшинковала свои вены в струганину его бритвой — аппетитная чавкающе-влажная картинка для галереи в стиле Босха, Гойи или кого-то еще, вроде Энди Уорл-хуй вспомнишь как, к кому ее приобщал Генри, и кого она забывала на следующие же сутки. О, да брось, что такого? Со мной все замечательно — ей бы хотелось объясниться, да только язык во рту болтался не хуже висельника на дереве, и глаза закатывались, и, честно говоря, она Генри уже и не видела. Черная клякса, переливающаяся с красным цветом ее вен — замечательно. Красиво. Хотя, ситуация, конечно, вышла неважная. В госпитале было и не на четверть так же красиво, как в ее предсмертном бреду. Первый психиатр — мужчина старше Генри лет на десять со взглядом размазанной по асфальту косули. Несмотря на это, было в нем что-то цепляющее, и Элевен к нему тянуло, пусть большую часть приема она проводила в своих мыслях, наблюдая за его холодными глазами и маскулинным телосложением. Мужчина, чье имя она так и не вспомнила, казался в своем деле мастером, и если бы у нее было желание, с удовольствием бы потакала его лечению. Элевен ужасно интересовало, женат ли он, и своим подростковым сердцем она чувствовала сильное влечение, ответ на его доброту и внимательность, и это нужно было удовлетворить. Конечно, лишь в том случае, если он не занят. Кольца на пальце она за два сеанса так и не нашла. А потом Генри настоял на том, чтобы поменять ее лечащего врача. Причины не важны, Элевен не интересовалась, а Генри предпочитал об этом не говорить. Он вообще о многом ей не говорил — хотя Элевен подозревала, что врач ему просто не понравился. Генри, в общем-то, вообще никто не нравится. Кроме Элевен. Наверное — она до сих пор не уверена. В любом случае — слово, если верить фальшивым документам, приемного отца — закон. Вторым ее психиатром стала молодая, чуть раскосая в глазах дама. Она была красивой и милой, но с ней было скучно, и она явно проседала в вопросах квалификации. Зато — и за это Элевен готова благодарить ее, целуя в щеки, виски и надгробные плиты хоть целую вечность, — она посадила ее на транки чуть ли не сразу — сеанс третий или около того. Доктор Картер проводит какие-то когнитивно-чего-блять-бесполезные терапии, выписывает ей рецепты на транки, пытается в панибратство и совсем не профессионально выпытывает детали ее прошлого. Дура — но милая. И легко ведётся на враньё; с ее предыдущим врачом такая откровенная ложь не прошла бы. Легенду про родного отца-тирана, сформировавшем ее ментальную болячку, доктор принимает с удовольствием. Случай — типичный, сколько по стране таких ужасных отцов, вытворяющих с родными детьми вещи мерзкие? Каждый шестой? Разве что, некоторые детали приходится выдумывать чуть ли не на ходу — и Элевен боится, что рано или поздно запутается в своей лжи, и больше никто не станет выписывать ей транквилизаторы. О, боже, это было бы худшее — она бы сразу полезла в петлю. Хорошо, что ей помогает Генри. Генри — по документам ее приемный отец. Чистая фальшивка — ему бы в жизнь не доверили девочку-подростка, но очередная легенда про замечательную добрейшую мачеху, скончавшуюся не так давно, успокаивает большинство сомневающихся людей. Несчастный вдовец с психически больной дочерью — что может быть хуже? Только то, что это все — ебанная ложь. В кабинете доктора Картер на полках, как детальки домино, стоят книги по психологии — и Элевен на сеансах больше внимания уделяет корешкам книг. Занятие скучное, но слушать голос врача — еще скучнее. Наверное поэтому ее болезнь не спешит себя исчерпывать. Честно говоря, Элевен достаточно и таблеток, которые заставляют ее чувствовать себя спокойно и бездумно — как проживание во сне. Элевен ищет отвлечения и узнает что такое секс по-настоящему в 16. Пальцы тянутся под прорезиненную ленточку трусов, вязнут в горечи и жаре голой паховой области — выдох на ухо, клокочущее «я люблю тебя» от мальчишки на год старше из соседнего класса. У него внизу жарко и влажно, и Элевен, на самом деле, мерзко до малахитовой блевотины в горле, но мальчишка зажимает ее в школьной подсобке, мальчишка настойчив и у него красивые глаза — почти как у Генри. Она не помнит его имя, помнит только его нехороший жирный взгляд и безрезультатные попытки завести разговор с неделю. Мальчишка опаляет теплом кривого рта ее щеку, тянется рукой по ее талии, пока она продолжает пытаться распознать его нижние внутренности. Он целует ее в губы, и Элевен чувствует твердость у него внизу. Ей смешно до одури, и мерзко до блевоты, потому она подсовывает мальчишке в рот язык. Поцелуи — отвратительны, ее партнёр - отвратителен. Поэтому она ускоряет движения у него в трусах, поэтому она стонет ему в рот и настойчиво трётся своим телом о его. Всплеск, вскрик, стон как у рожающей коровы с его стороны — ее рука помазана густой белой что-это-за хуйня помадкой, как залитая сиропом оладья. Элли морщится, вытирает руку о мальчишечьи трусы, и стремится уйти отсюда как можно скорее, пока чертов уродливый девственник щебечет ей извинения и обещания. Она так и не запоминает его имени, когда он начинает таскать ее с собой в качестве девушки по своим таким же безликим друзьям. Встретиться получается всего раза три. Больше она не позволяет ему себя трогать, но он настойчив — и от этой настойчивости ее тошнит. Имени она не запоминает — а Генри, которому она по привычке рассказала об этом почти сразу, запоминает еще как, и Элли не слишком удивляется, когда ее мальчишка перестает появляться в школе. Логика под транками работает так же охуенно, как ее психиатр, потому она не придает этому особого значения. Мальчишка был ей никем, ни друг, ни приятель, и единственное, чем он запомнился — горячей спермой на ее ладони. Единственный, кого она будет помнить всегда — Генри. Нет, на самом деле, что бы она там не говорила, о чем бы не думала и как бы не скалила на него изредка свои рассыпающиеся зубы, огрызаясь как сумасшедший перед плахой, Генри — хороший. Даже если реальность померкнет, разольется с пят до головы густым битумом, даже если Элевен, блять, снесет башку с концом — она все равно будет в это верить. Знать. Как для других — похер, но для нее — он самый важный человек, даже если он ебанный псих-маньяк-ублюдок и далее по списку. Боже, да даже если он только и мечтает, что переломать Элли все кости — плевать. Потому что он у нее единственный. Друг. Это не высокие чувства, но это хоть что-то. Единственное, что она ощущает. В одну ночь она пытается поцеловать его — просто как благодарность, просто как единственное, что она ему может дать — как низко, — но Генри отталкивает ее и впервые в жизнь поднимает руку: в глазах от удара крошится, плывет, и Элевен чувствует у себя неестественную красную кляксу под носом. Ей не обидно и почти не больно, и даже не страшно, когда Генри поглядывает на нее как на портовую проститутку. Он ничего не говорит после, но заставляет выпить — насильно пихает в рот, дурачок, она и так спокойно бы приняла от него — двойную дозу лекарств. Той ночью ей снятся кошмары. Такие же расплывчатые, как обычные сны, но точно кошмары, которых никогда не было — и в этих снах хрипящее мясо оплетает ее конечности, в этих снах узловатые щупальца раздвигают ей ноги, и в этих снах чужой, но пиздец знакомый голос плюется ей в мозг оскорблениями и злостными словами, чем-то таким, что обижает даже ее, в этих снах ее по картинкам из учебника естествознания оплодотворяет теплым семенем чудовище из кипящей плоти. «От тебя будет больше пользы, если всковырнешь свое пузо под корешок. В любом случае, можешь просто раздеться и раздвинуть ноги.» Утром она думает о бритве на краю раковины. Думает о странной боли, тянущей у нее внизу. Всего миг — потом она думает о том, что ее отражение в зеркале неестественно изгибается в фетровую ленточку. Зеркало трескается; скол проходит прямо по ее переносице, меж глаз. В блике мигающей лампочки Элевен видит у себя под носом кровавое пятно; стирать его она не торопится. Кажется, это плохо — но теперь отражение не дергается в припадках, теперь оно статичное, пусть и рваное. Даст волю своим эмоциям, своему иррациональному страху — наверняка поранится нелепо соскочившим осколком, наверняка расстроит Генри. Наверняка он заставит глотать ее двойную дозу горьких пилюль. — Я думаю, мне пора перестать принимать мои лекарства. Она смотрит на густое чистое небо, яркое до жжения в глазах, и хочет чтобы зяблики, щебечущие в клубьях впалой листвы вдалеке, вскрыли ее брюхо своими клювиками, меж ребер сунули пропитанную смолой палку и подожгли, как чиркнуть спичкой о боковину коробка. — О чем ты говоришь, Элевен? — Генри, стоящий рядом, спрашивает, проследив за направлением ее взгляда. Элевен пожимает плечами и внезапно понимает, что у нее начинает кружиться голова — то ли от яркого цвета, то ли потому что она не стала принимать утреннюю дозу таблеток. Потеряться в себе и в мире — это было и раньше, доктор называла это «дереализация», но сейчас просто сконцентрироваться на подвязанных шнурках и крепкой, влажной, шипящей, пропитанной кровью земле недостаточно. Земля льнет из под ног, дыхание сбивается — приходится приклеиться к полу, упасть носом в грязь, чтобы «купировать приступ». Генри ловит ее за дрожащие плечи, кажется, за миг до полного падения, и Элевен в этих прикосновениях читает то-самое-блядское-дереализационное. Это сбивает с ног получше любой кружащецся головы, и она опирается на него, позволяет его пальцам оплести ее ключицы подобно лозам ядовитого растения из плоти. — Разве они тебе не помогают? — шепот в уши под шипением от приступа, сладкая горечь в шею, жар — красные щеки, разбитый нос и протекший внутренностями живот надетого на арматуру стукачка. Нельзя так играть с 16-ти летней девушкой, то есть, впрочем, можно - любому, но не Генри. Это ощущается неправильным, как спичечный коробок, набитый сахаром; как сизые внутренности, заполненные не склизким-вязким, а конфетти. Транквилизаторы — все еще лучшее, что было в ее короткой жизни, и они помогают. Однако последнее время работают и тянутся в другую сторону. Тянутся, как длинные пальцы Генри — она следит за температурой и движениями, за внешним видом и за звуками. Один нелепо упущенный момент — как кролик с подстреленным ухом — капкан хлопнет, произойдет удушение ее здравомыслия, произойдет метаморфоза. Морок. Генри целует Элевен в выступающий шейный позвонок — и ее дёргает, как припадочного эпилептика, нахерачившегося бензодиазепином. Она уверена, что тот, кто обнимает ее — уже не Генри, но его не выдает ничего, кроме непривычного жара и такого же непривычного тяжёлого дыхания; кроме прикосновений, которые сейчас трудно назвать невинными. Она делает шаг поодаль почти дёргано, почти в страхе — оборачивается и, убедившись в том, что его зубы — все ещё белые, а кожа — такая же бледная, отдающая артериально-красным только в щеках, выдергивает кусок промелькнувшейся мысли вслух: — Помогают, — ее разум тает на глазах вместе с громкостью голоса, — но слишком... Не знаю.. сильно? Неправильно? Генри — все еще Генри — улыбается и мягко усмехается. Тем не менее — звучит это как-то вымученно, фальшиво. — Я не понимаю о чем ты говоришь, Элевен. Если они помогают тебе успокоиться и чувствовать себя хорошо, в чем причина желания от них отказаться? Элевен тупит взгляд и пытается сдержать слезы. Конечно он не поймет — и на что она только надеялась? — Эй, — Генри подходит и кладет руку ей на плечо. Элевен не пытается отстраниться, потому что знает, что это бессмысленно, — я понимаю, это может быть тяжело. Всё-таки они не совершены и созданы лишь для того, чтобы облегчить симптомы. Но хочешь ли ты пожертвовать своим нестабильным состоянием ради бегающей, случайной мысли, ради избавления от очевидных и закономерных побочных эффектов? Прости, Элевен, но я не готов рисковать твоим здоровьем. Она улыбается — просто чтобы он перестал к ней цепляться, и делает шаг в сторону. — Я понимаю. Его слово — закон. Скрупулезно водить подкровившейся бороздкой ногтя по протасканной ткани белых джинсов, взглядом переться в колени. Счёт до десяти — запинка на семёрке, потому что керамика кружки с рисунком котенка трескается — любимая кружка была — и дребезжит ей по ушам, как удар головой о стенку злым одноклассником. — Ты что сделала? — трещотка ей в уши похлеще побитого стакана. Акцент на нужном слове и этот уродский отцовский тон. А ведь Генри ей не отец, так, только по документам. И то — приемный. И то — фальшивый. По щекам расползается кровь, становится трудно дышать. Ей кажется, что его голос начинает искажаться. Она не должна бояться. — Смыла в унитаз все свои таблетки. Смелость и отсутствие лекарств не помогло. Ничего не поможет. Горечь лимонных корочек в пролившемся чае, хлипкие звуки мокрой плоти — раз, два, три, малышка, подыши и подними глазки на единственного человека, который есть в твоей жизни. Блядское трупоподобное создание. Бесполое проявление ее болезни, кусок тухлого мяса, подвязанной бечёвкой под тканевый мешок. Чудовище-кровавая клякса, пахнущее спелыми расчлененными котятами на тлеющем солнце. Чудовище с голосом и глазами ее Генри. Метаморфоза — сочинение излишнего приема транков, а может и нет, и что, блять, довольна? Вот он твой друг — смотри внимательней, только не угляди лишнего. О таком ты мечтала? Кусок мяса ворчит, кусок мяса переливается тухлыми соками, кусок мяса, подолгу смотрящий на нее без слов — уже без слов. Она слышит со стороны чавканье и бульканье; у чудовища внутри пульсируют или трупы, или органы, и чудовище кажется способно расползаться и удлиняться, делиться на фракталы и клетки. Элевен жмурится, и Элевен ждёт конец приступа: ей кажется, что если он продлится слишком долго, а чудовище коснется ее — это будет конец. Хуже залитого под веки битума, хуже белизны в желудке, хуже всего плохого, что есть на свете: конец. Смерть. Наверняка так она и выглядит. Зрачок расширяется под светом лампы и под горьким на рецепторах порошком, пузырь лопается. Щелчок — белая вспышка, свет, режущий глаза. Ничего. Так надо. Доктор поможет. Когда она искренне и со слезами признается доктору Картер о злых галлюцинациях, преследующих ее по пятам, ей назначают вдогонку ещё парочку лекарств с заумными названиями, взамен тех, которые она наивно раскрошила и смыла в трубу. Теперь это не Генри кусок мяса — а она. Впрочем, не важно: ее рану все равно не зашить — она бескрайняя. Не слезла бы в любом случае — абстинентного синдрома не выдержала бы. Сломалась бы на раз два, поползла бы слизывать горькие остатки порошка с унитаза — только бы ещё немного, пожалуйста, умоляю, мне так хорошо и спокойно. От новой лекарственной терапии ей бьёт в череп — ощущения как под чистым кокаином, который позволить себе могут только богатые ублюдки с края города. Один такой однажды хотел угостить ее дорожкой за отсос, да только ей этот порошок совсем не сдался, когда дома залежи добра, превращающие красные и мазкие краски ее жизни в совсем не липкие, совсем не пахнущие, совсем монохромные — серые. Потому богатенького ублюдка она дернула головой о дверной косяк, и после эту ломанную кровавую ситуацию пришлось разгребать месяца три с половиной, приходя домой с разбитым носом. Она в школе прослыла странной и откровенно больной, злой — не счесть раз, когда Генри приходилось оправдывать ее в деле очередной разбитой головы и вывернутого пальца; но мальчишки тянулись к ней как к запретному плоду — впрочем, зазря: интереса к мальчикам и девочкам она не испытывала. Отчасти благодаря Генри, отчасти благодаря транкам, отчасти просто потому что в этом городе, как и в остальных, ей совсем никто не нравился. Новые лекарства — мечта. С полюбившегося ей люминала ее пересаживают на популярный валиум — впрочем, ничего страшного. Он эффективнее, он не должен вызывать галлюцинации. Вдогонку ее заставляют пить либриум и еще целую горсть лекарств, название которых она даже не может прочитать, вроде азалептина. Завязать шнурки и запнуться о порог, повалиться на пол и удариться головой. Лить стакан воды набранной утром мимо рта — с щеки на шею, под футболку-не по размеру, забыть счёт до десяти и буквы алфавита. Учителя качали головой и щелкали ее по носу, когда она в очередной раз проваливалась куда-то в прострацию на уроках. Забыть собственное имя, забыть о приеме у доктора Картер, забыть пообедать — не забыть о горьких пилюлях утром и во время ужина. Генри волнуется, Генри гладит ее плечо, Генри смотрит глазами-шипящиминаязыкетаблетками. Иногда ее ждет двойная доза — двойная доза: либриум, валиум, азалептин и еще черт знает что. В любом случае полное подавление. И никаких уродливых галлюцинаций. Жертвовать приходится активностью и адекватностью — не сказать что раньше у нее этого было много. Однажды после скучного сеанса психотерапии по дороге домой она случайно натыкается на одинокого грязного котенка — выглядел он больным: был слаб и худ, и глаза у него будто были заболочены чем-то густым; идеальный друг для Элевен, ее маленькая копия. Она не удивляется, когда Генри делает закономерный вывод о ее новом маленьком друге: он слеп на оба глаза. Больное недоразумение с шерстью черной, как расширившийся зрачок после дороги кокаина, льющей синим под светом луны. Тем не менее, это ее мутноглазое недоразумение. И она настаивает на том, что он останется. Не то чтобы Генри собирался возражать — но Элевен явственно углядела в его лице пренебрежение и что-то еще, такое, о чем вслух говорить не принято. Ее маленький друг оказывается тихим и ласковым. По утрам он трется о ее ноги, ночью спит с ней в одной постели. Он действительно полностью слеп — но не то чтобы это ему мешало. Почти все время он проводит рядом с Элевен, и она служит ему и проводником, и хозяйкой, и другом. Генри он не любит — боится — но это ничего, потому что Генри совсем не обращает на него внимания. Ее состояние не нормализуется, но сглаживается. Кис-кис, создание из шерсти помогает ей лучше любого валиума. Ее разум чист, как хрустальный графин, и ее не мучают приступы. Чертов слепой котенок — маленькая панацея. Единственное создание, которое она смогла по-настоящему полюбить. Он не требует от нее ничего, и его любовь — безусловна: не нужно делать ничего, чтобы получить ласку и нежный взгляд ослепших глаз. О, ну конечно, как и во всем в ее блядской жизни, счастью не суждено длиться долго — слепой котенок сбегает ранним утром месяца три спустя. И всё, конец, даже никакого эпилога, даже никаких слез — Элевен под таблетками плакать разучилась. Зато Генри перестал вести себя так странно. Пропала скованность в его движениях и презрение в глазах. Генри целует ее в щеку перед сном и гладит по волосам, Генри подолгу сидит на краю ее кровати, Генри охраняет ее сон. Какой же он всё-таки хороший. Если бы могла - обязательно бы полюбила его. Но сейчас она любит только таблетки и свои сны, только не те, в которых в нее проникает что-то склизкое, не те, в которых она становится сосудом для эякуляци горькой спермы. Меньше деталей, больше чувств — лучший сон. Элевен бы хотела, чтобы Генри научил ее любить. Любить так же, как он любит ее. *** Темные стены здания старшей школы, сухая трава под ногами — невыносимо долгое ожидание. Счет до ста — и вот вдалеке маленькая фигура нужного человека. Генри внимательно следит за ее движениями и взглядом. Смотрит пристально, и его наблюдение не несет в себе большого смысла. Однако ему нужно, чтобы Элли на него посмотрела. Посмотри на меня, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри, посмотри на меня. Он слабо улыбается, когда Элевен наконец обращает на него внимание. Машет ей рукой, и она улыбается ему в ответ. — Что ты здесь делаешь? — подойдя, она тихо интересуется, странно оглядываясь по сторонам. — Сегодня я провожу тебя домой. Ничего? — рука Генри ложится на ее лопатку, он осторожно подтягивает Элевен на себя, наблюдая за ее движениями и реакциями. Настойчивость, агрессивная маскулинность — для идиотов. С женщинами, даже с Элевен, нужно обращаться аккуратно, как с хрустальным графином, особенно тогда, когда влечение настолько удушающе-сильное, что хочется пристегнуть ее к батарее в холодном подвале и больше никогда не выпускать из под собственного взора. — Да нет… Нормально, — она позволяет себе почти нахальную ухмылку, прижавшись к Генри плечом, — ты, как-никак, мой приемный отец. Он кривится. Ненавидит собственно-сочиненную легенду, но по-другому им в социуме не выжить. Отец? Что за глупая социальная роль? Он никогда не собирался быть ей отцовской фигурой, наивно закрывая глаза на то, что ему в любом случае пришлось бы это, пусть и неосознанно, делать. Господи, если в ее глазах он действительно заменил ей отца… Даже думать страшно. Хорошо, что последние несколько лет ему разрешено обращаться с ней как с женщиной. По-разному. Генри убеждается в том, что рядом никого нет, и наклоняется, чтобы прошептать Элевен в ухо, уткнувшись носом в висок. — Только по документам, — он обнимает ее за плечи, — и то — фальшивым. Элевен выдыхает, и Генри уверен в том, что сейчас она такая же красная, как ее сны. Он по струнке выпрямляется, стоит только заслышать слабый стук каблуков чуть поодаль. Негоже приемным отцам так касаться своих дочерей. Он не считает это флиртом или домогательствами — легкие намеки, в ее глазах наверняка глупая забава с его стороны. Он и раньше изредка позволял себе вещи странные, игривые, как кот, но — редко, и воспринималось по-другому. Сейчас Элевен уже зрелая девушка, готовая ко всему, даже к деторождению. Потому обращаться с ней стоит образом подходящим. Психологически — она привязана к Первому, как мародер к столбу, а вот физически — еще не до конца. Он посадит ее психику и тело на себя, как на блядские транквилизаторы, и ему все равно, насколько это правильно. Они повязаны, и она принадлежит ему, впрочем, как и он ей. Нужно просто научиться этим пользоваться, и заставить ее это принять. Правда всегда горькая и страшная, но нужно обязательно ее съесть, иначе превосходства над другими людьми не достичь. У него не получается. Признать это трудно, но — факт. Элевен действительно слишком сильно отличается от остальных людей. Чаще — это плюс, нежели минус, но в этой ситуации… Он дает ей все: внимание, заботу, обучение и наставничество, свободу, волю, деньги, сладкую физическую близость. Тем не менее, этого недостаточно. Или это ей вообще не нужно: только таблетки. Только бесконечные страдания от нескончаемой карусели безумия, травм и напоминаний о прошлом в лице Первого. Он думал, что следил за ней достаточно внимательно: купировал ее возможный любовный интерес к терапевту-вдовцу, свел на нет все ее дружеские отношения с людьми путем манипуляций иногда словесных, иногда кровавых; позаботился о том, чтобы к ней боялись приближаться не только потому что она сама по себе странная, но еще и потому что ее приемный отец немного… ревнивый, если слово можно подобрать правильно. Все казалось идеальным. А потом он узнал, что она вступила в отношения с каким-то абсолютно типичным, ничем не выдающимся мальчишкой. Он был никем и в нем не было ни-че-го, однако она была с ним, и она проводила с ним время, и она улыбалась ему, и Генри, блять, уверен, что она с ним еще и трахалась. Всего спустя месяц после ее шестнадцатого дня рождения. Распутность. Он и подумать не мог, что его маленькая Элевен: красота, невинность и сила в одном флаконе, может обладать такой чертой. Что ж. В любом случае, он из тех, кто может найти выход из любой ситуации. И он не придумал ничего лучше, кроме как осквернить ее тело чуть ли не той же ночью, коей он зачистил мир от еще одного маленького ублюдка. Да, он был зол. И да, он был разочарован. Но живой пес все еще лучше мертвого льва, потому единственным вариантом он нашел только вариант звериный — метка собственности. Отвратительно. Отвратительно и то, что он и раньше позволял себе вещи нехорошие. Лекарства Элевен — его маленькая слабость и его спасение, его возможность развлекаться без последствий. Ночами она спала как убитая. Буквально. Жизнь в ее теле выдавало лишь слабое дыхание и жар оголенной кожи. Второе Генри проверил по собственному желанию на ее пятый прием. Он не собирался делать ничего слишком явного, но позволил себе запустить руку под край ее ночной рубашки — потеряться в дыхании от того, насколько горячей была ее кожа, ее впалый живот, — забыться в осознании того, что она — невинна, как распустившийся по утру маковый цветок, юна и повязана с ним на якорные цепи. Эта нежная, лишь совсем недавно созревшая молодая девушка, во сне выглядевшая еще чище, принадлежала ему — и доказательством этому служат хотя бы те восемь лет жизни, что они провели бок о бок. Повязанные. В ту ночь, когда после прикосновения его разум накрыла белесая пелена похоти и собственничества, он наклонился к губам Элевен — до грехопадения ему оставалось несколько дюймов. В горле засвербело, дыхание участилось, пальцы нетерпеливо сжали края ее скомканной простыни. Совсем еще ребенок — ничего не знает ни о мире, ни о отношениях мужчины и женщины. Остановило ли это его? Ни в коем случае. Остановило его другое: легкий толчок с ее стороны, мелко дернувшиеся веки и тяжкий стон. Страх разоблачения подействовал на мозг подобно нашатырю, отрезвил пьяные нездоровые мысли. Тогда она еще только начала принимать препараты в малых дозах. Тогда еще он не мог быть уверен на сто процентов, что она не проснется от горячих прикосновений. Несколько долгих месяцев он позволял себе только смотреть и слабо касаться. Свет заглядывал в окно — нельзя — шторки прикрыть, лампу ночника отвести в сторону. В темноте и тишине ее дыхания, самое ужасное, что он мог сделать — забраться к ней в постель, уткнуться на секунду носом в шею, и, выдохнув, позволить губам задержаться на яремной выемке, провести языком по выступающей дрожащей артерии; почувствовав толчок и готовность собственного тела — спешно и позорно отступить, проклиная никчемное мужское тело со всеми вытекающими. Он позволял себе мастурбацию. Генри все еще не насильник, не извращенец и не озабоченный сексуальный маньяк. Он просто делает то, что предназначено ему природой, с той, кто предназначен ему судьбой и всем-всем-всем. Рано или поздно все равно всё к этому и пришло бы. В конце концов, чего она ждала, тесно деля свою жизнь со взрослым мужчиной больше восьми лет? Он думает об этом, когда дрожащими руками расстегивает брюки в первый раз возле ее кровати. До конца не снимает, лишь, поддразнивая выпуклость на ткани трусов, оголяет вставший член. Страшно так, будто он совершает что-то постыдное, что-то, равносильное экспериментам в изолированной лаборатории над детьми. Это волнует его с минуту. После он, несколько раз моргнув в попытках различить очертания спящей Элевен в темноте, кладет влажную ладонь на головку, растирая большим пальцем пару капель предэякулята. С горла планирует сорваться предательский стон — Генри глушит его свободной рукой. Ему трудно решиться, и он начинает чувствовать, как его возбуждение спадает; член дергается и теперь по ощущениям ему скорее стыдно и противно, как прессом ошарашило, как тяжелые грозовые тучи в голове; нежели желанно. Но — как обычно — ненадолго. Стоит Элевен только издать слабый сонный полувыдох, как тут же, вместе с привычным мимолетным страхом, приходит и ток — кровь отливает к паху окончательно, и теперь в голове пусто. Он позволяет руку чистую, замаранную только сорвавшемся с губ стоном, положить Элли на живот, просунув через край футболки. На ощупь ее кожа была горячей и легкой, как паучьи нити. Он не позволял себе приложить усилия и надавить, коснуться полноценно. Но и этого было достаточно: ощущать ее нервирующий жар, вставшие дыбом отчего-то волоски, нежность и гладкость юной невинной девушки. Пока еще не запятнаной и чистой, как лист бумаги — во всяком случае, в плане сексуальном и романтическом. Генри хотел замарать. Он растирает предэякулят по стволу в качестве сомнительной смазки — грязно плеваться, как предпочитали делать неотесанные волосатые извращенцы в порнофильмах, он не любил. Пара пробных движений, — все еще сложность с моральным вопросом — крепко зацепившись за член, будто чем сильнее возьмешь, тем ярче будет развязка — и ему уже становится все равно. Кулак скользит легко, его не волнуют сомнения Генри, его волнует только мнимое удовольствие, липкое белесое марево в голове, волнует только скорейшая разрядка. Потому Генри позволяет себе руку, лежащую у Элевен на животе, переместить выше. Он сильнее сжимает член, когда чувствует ее мягкую и упругую грудь — голую что лист на ветру; привычка из детства или отсутствие необходимости — полное доверие Генри. уверенность в том, что он не сделает ничего подобного. Он знал об этом еще давно — и этот маленький интимный факт заставлял его кровь кипеть и лить к паху. Людям доверять нельзя. Едва ощущает теплую бусинку соска, которую, не сдержавшись, сжимает двумя пальцами, провоцируя легкое движение, — выгиб к верху — в лопатках Элевен. Во сне она так же чувствительна к прикосновениям. Это расстраивает, потому что он, пусть этого и не признает, уже рассчитывает на большее. Он хочет сделать ее женщиной. Очевидно, своей. Он признает, что это не ощущается просто мастурбацией с целью избавления от возбуждения и напряженностью — не просто ежедневный процесс для утоления базовых человеческих (отвратительных) потребностей. Нет. Когда его рука скользила по члену, другая уже нагло исследовала место под футболкой Элевен, очерчивая каждый выступ, каждую царапинку и каждую родинку, а зубы тщетно пытались скрыть пошлые стоны из глотки, это ощущалось как что-то глубокое, искреннее и нужное. Ритуал — слово липкое, но ничего другого в пустую голову не шло. Он показывает свое на нее право — ибо какой еще мужчина в ее окружении мог такое позволить? Конечно никакой — Генри позаботился о том, чтобы в ее окружении вообще не было мужчин, кроме него. Движения руки стали интенсивнее, крепко сжатые зубы уже не могли душить стоны. Его рубашка пропотела насквозь, а грудь, живот, ребра и ключицы Элевен были исследованы холодными пальцами вдоль и поперек. Дыхание напоминало стоны умирающего животного, открытый рот и подтекающая слюна — иногда контролировать себя бывает сложно. В глазах блеснула темнота, леска натянулась и надорвалась — в ушах зашумело, как холостой патрон в ухо, стало на секунду светло — после темно что в бездне. Последние дерганные фрикции и — развязка. Генри хотел кончить на нее. Но остановился вовремя, потому что это была бы большая ошибка. Рука измазалась в теплом и липком — Генри почти сразу стало противно. Он бросил взгляд на Элевен и, убедившись что она все еще спит, мягко улыбнулся, подумав о том, что, пожалуй, в отличие от обычной мастурбации — это даже не была настолько отвратительной. Она хотя бы что-то значила. Значит можно повторять. Сначала он считал, что психотерапия, таблетки и психиатр, к которому он, откровенно, ужасно ревновал — бессмысленная глупость. Невероятно раздражала и выдуманная легенда про родного отца-тирана. Господи, да кто вообще в это поверит? И почему он должен обязательно выступать в роли замещающей родительской фигуры? В общем-то, после попытки суицида Элевен он вообще считал, что тратит зря на нее время. Первые сутки. Наваждение. Ибо живой пес в любом случае лучше мертвого льва, ибо так просто отпустить ее не мог — слишком много сил, времени, чувств на нее было потрачено. Рациональнее было оставить умирать на полу в ванной, со струганными в полосы лоскутиками кожи и кровавым морем под ногами. Но рациональность — далеко не всегда верный подход. Особенно если учесть, что вина Генри тоже присутствовала. Он не уследил. Да, он взял на себя ответственность за воспитание Элевен. Он обязался за ней следить и приглядывать, до тех пор, пока она не окрепнет — мышцы не войдут в тонус, клыки не отрастут. Но он был невнимателен — старался не замечать очевидные обострения ее болезни: агрессивность, которую он, в общем-то, считал за благо — даже если была направлена на него, вечные глупые слезы, которые ему приходилось вытирать, так называемые панические атаки, непонятные болезненные приступы, отстраненность, извечные бессонницы и кошмары — которые оборачивалось их совместными ночевками, так как без него ей «было трудно заснуть». Сладко так, что скрипят зубы, но возможно это было самое приятное из того набора, что он получил. И еще этот взгляд куда-то мимо. По всем параметрам она — бракована, такого партнера бы в утиль и забыть, но он не мог. Другой такой он не найдет. И не важно, что нынешняя была окончательно и бесповоротно больна — по-большей части по его вине. О да, это ужасно. Ночами он на нее мастурбирует, утром готовит завтраки и нежно улыбается, провожает в школу и желает хорошего дня, прямо как заботливый папочка. Вечерами чуть ли не насильно сует в горло таблетки, которых, откровенно говоря, явно больше нужного. Нет ничего сложного в том, чтобы заговорить зубы юному фармацевту в аптеке, ничего сложного и нет в том, чтобы убедить прописать самые мощные транки своей «любимой дочери» от влюбленного в тебя психотерапевта. Психотерапевт приятна и явно не слишком профессиональна. Настолько не профессиональна, что позволяет себе откровенный флирт с «отцом» пациентки. Что ж, Генри и лучше — влюбленные женщины очень хорошо поддаются банальным манипуляциям. Сладкий тембр, нежная улыбка, легкое случайное прикосновение одними кончиками пальцев — и она уже в капкане. Даже если ее работа заключается в том, чтобы такой обман выискивать и устранять. Все женщины одинаковы. Все, кроме Элевен, конечно. Генри жульничает — но они и не играют, потому позволено все. Ему нужно, как минимум, снимать стресс. Как максимум — показывать маленькой Элевен наглядно, с кем она сцеплена, даже если утром она ничего не помнит. Вторая причина фиктивная до глупости, и Генри это раздражает. Он бы с удовольствием сорвал с Элли одежду, разбудил бы и, крепко передавив артерию на шее, сделал бы ее женщиной. Своей маленькой принцессой. Потому что так нужно. Кто, если не он? Кто если не он… Школьные придурки без мозгов и перспектив, кроме потрахаться-сдохнуть, и их она предпочла ему? Ему невероятно хочется назвать Элевен грубым словом «шлюха», но воспитание и сдержанность не позволяет даже мысленно. Тем не менее, даже если его язык не поворачивается чтобы это сказать, это не отменяет того, что малышка Элли шлюха и есть. Впору бы ей в порт или бордель, где ее бы, следуя ее мечтам, растлевали бы все — мужчины в возрасте, совсем юнцы, даже женщины, и обращались бы с ней как с вещью. Генри себе такого не позволял, потому что он, похоже, единственный ее уважал. Такую непослушную следует посадить на цепь. Виновата сама — не загружала бы голову глупым сочувствием и болью от бесполезного кровавого прошлого — была бы здорова и цела, не осквернена. Вместо того, что проводить время на бесполезных школьных занятиях, искала бы с Генри секрет этого мира, их сил и времени. Училась бы убивать — радовала бы своего мужчину маленькими радостями, вроде поломанной лисы или случайно убитого мальчика. Данный утопический сценарий пришлось отложить на неопределенный срок. Он делает все в одиночку — но это далеко не так приятно, как вместе с маленькой Элли. Вместе с маленькой Элли можно сделать другое. После того как труп стеклоглазого мальчишки, который касался Элевен вместо него, переломанный и убогий, тонет в водах ближайшей буйной полноводной реки, Генри убавляет свой пыл. Убийство, как и у обычного маньяка, коим Генри, себя, конечно, не считал, снимало стресс. Помогало справиться с фрустрацией. По сути он устранил свою помеху и конкурента — даже такого никудышного. Это не могло не радовать. На какое-то время он даже и забыл о том, что довольно непоследовательно приписал этому идиоту сексуальную и романтическую связь с Элевен. Иногда мальчики и девочки просто дружат, и как бы отвратительно и постыдно это не было, как бы все еще не противоречило его убеждениям, это — не так плохо, как секс. Возможно его девочка все так же чиста и невинна. Все рушится, когда, укладывая ее спать, он получает легкий поцелуй в губы. Зрачки расширяются, дыхание замедляется: очевидная мысль о том, что его судьба — малолетняя шлюха, оказывается правдивой, и Генри совсем не важно, что его скоротечная логическая цепь имеет много сколов и несостыковок. Ему плевать; и он бьет. Удар — не как подтверждение превосходства, а как способ справиться с обидой. Элевен, меж тем, на это кажется совсем не обижается. Принимает свою участь. Что ж, так тому и быть. — Милая, послушай меня внимательно: ты сама в этом виновата, — он шепчет ей тогда, когда удостоверяется в том, что после двойной дозы транквилизаторов ее свалило с ног как мертвого лося, - виновата в том, что решила проводить время с другими мужчинами. Выбрала других, вместо меня. Развлекалась с ними, выбирая их, а не меня. Портила себя по собственному выбору, и опять не в моих руках. Что мне нужно сделать, чтобы ты обратила на меня внимание? Посмотрела на меня как на мужчину, своего партнера, а не как на отца, брата, друга или какую еще роль ты на меня нацепишь? - он, скривившись, впервые целует Элевен в губы. Поцелуй получается терпким и горьким — словно у нее на губах еще остались песчинки наркотика, совсем неглубоким, зато нежным и наполненным чувством — правда, не самыми хорошим. — У меня просто нет другого выбора, — Генри целует Элевен еще раз, сжав ее шею пальцами — останутся следы, но ему плевать, — и мне, на самом деле, все еще хочется верить в твою невинность. Я хочу убедиться в том, что не прав. Потом он целует ее еще и еще — эрекция у него уже давно, чуть ли не с первого поцелуя, но он медлит, потому что боится открывать коробку с живым-мертвым котом. В самой глубине разума, в остатках адекватности, ему хочется, чтобы Элевен проснулась и оттолкнула его. Даже мысль о таком приводит в ярость — он уверен, что мигом бы выколол ей глаза. Наверное поэтому она так и не просыпается. Не просыпается, когда он сжимает ее шею так крепко, что как минимум можно придушить котенка, не просыпается, когда он стягивает ее шорты вместе с бельем к коленям, не упустив возможности провести руками по теплым бедрам. Он смотрит ей в закрытые глаза, после перемещается ниже. В темноте не видно почти ничего, кроме блестящих от влаги складок влагалища и темной копны волос чуть выше. Оно не выглядело пользованным и оскверненным, скорее чистым и невероятно манящим — если бы в голове Генри были натянуты лески, они бы все давно полопались, неприятно отдавая в мозг болью и трепетом. Пальцы задрожали, кадык дрогнул, когда он, растеряв часть злости и обиды, наклонился к ее промежности. Он не собирался делать ничего кроме самого важного — он не видел в сексе интимности, для него это был просто процесс — в их случае процесс овладевания и пачканья, процесс перехода из детства в сознательность. И в их случае этим процессом должен был заниматься именно он, он должен был делать из нее женщину, а не глупый странный мальчишка, которому самое место в темных водах на дне реки. Однако голова будто сама дернулась в направлении влагалища Элевен. Он уткнулся носом во внутреннюю часть уже раскрытого и подрагивающего бедра. Все равно что языком касаться хрусталя — лишнее движение, язык дернется — и все рассыпется. Не в их случае. Генри на секунду задумался, не убила ли ее такая доза транквилизаторов. Проверять он не стал. Он шумно задышал, стоило чуть переместится ближе к влажному и манящему; реагировал, как голодный пес на мясо, и это ужасно смущало. Это было неправильно — у него должен был быть контроль, власть и сила, но вместо этого он дрожит, как свинья перед убоем, стесняясь коснуться ее сладкой интимности. Язык скользнул по половой губе — захотелось отшатнуться, но рот не слушался: еще движение вглубь, и Генри чувствует ее лоно; соскальзывает до клитора и проводит вверх-вниз, пытаясь систематизировать происходящее и уловить ее неопределенные соки. Он ощущает это неправильным и унизительным, но возбуждающим и эротичным до блеска в глазах, до дрожащего члена в штанах. Мерзко, если кто-то касался ее так же. Мерзко, если какой-то прыщавый уродец делал то же самое, если пихал в нее свой член, если Генри был не первый. Отвратительно — и эти мысли с ним, но остановить неравномерные движениям ртом у нее внизу, из реакций получая только дрожание как у мокрой крысы, он не мог с несколько минут. Он перестал — дрогнул, почувствовал холодный пот на лбу, почувствовав жар в паху. Генри уверен на секунду, что убьет себя вместе с Элевен, если окажется, что он все-таки не первый, и это унизительная дегустация, это подражание голодной собаке окажется самым низким, что он когда-либо делал. С другой стороны, если она — его, он должен попробовать и ощутить ее всю на вкус, ведь так? Мелкая дрожь бежит по лопаткам, страсть тянется через зазоры морали и приличия, должно быть мерзко до ломанных пальцев, на деле — приятно и волнующе до кипящей изморози в голове. Генри расстегивает верхнюю пуговицу рубашки Элевен — эту она одолжила у него, и сейчас он уверен — дразнит. Дразнит тем, что, надевая его одежду, утопает в его запахе, не стесняясь никого и ничего, дразнит, показывая ему свою покорность. Улыбается, льнет носом к ее яремной выемке, вслепую пытается расстегнуть оставшиеся пуговицы. Пальцы не слушаются, и Генри недовольно мычит, разогревая дыханием чужую хрустальную кожу. Тазом упирается куда-то ей в колени, и телом самопроизвольно — или так хочет думать Генри — трется о ее ноги, как течная собака. Она не реагирует — ощущение такое, будто действительно спишь с мертвецом. Но она жива. И он чувствует ее дыхание, покрывая влажными поцелуями ее шею и скулы. Он не хотел оставлять метки — но все планы сорвались, все сорвалось еще с того момента, как он начал пихать ей в горло таблетки. Он не хотел спать с ней в бессознательном состоянии, не хотел делать это так интимно-волнующе, будто он глубоко влюблен и только об этом и мечтал. Генри уверен, что не имеет права называть ядовитые шипы этого незыблемого странгуляционного чувства любовью. Хотя бы потому что даже от звучания в голове сладких слов его начинает тошнить. Он целует Элевен в губы, тянется языком в приоткрытый рот. Он не знал, как это делать правильно, потому просто следовал инерции и желанию поглотить, сопряженным с отчаянной злой похотью — отвратительной частью каждого человека. Во рту у нее горько и отдает кровью, словно ей выбили несколько зубов,— может, ему и кажется, но галлюцинация чуть ли не осязаемая красным на языке, и он морщится, заканчивая с ее рубашкой, наполняя ее рот своей слюной — интересно, проснувшись, она почувствует это? Заметит ли она странности? Поднимается, дрожа всем телом, выгибаясь дугой от скованности в затекшем туловище. Он раздевается сам — опять же незапланировано, потому что ужасно захотелось соприкоснуться с ней своим телом, ощутить жар, понять, что имеется в виду под слиянием тел. Стягивает верх, а потом еще и приподнимает рукава рубашки Элевен к плечам — так как рубашка размера на три больше нужного, это не составляет особого труда. Клином сходится свет из раскрытого окна — оплетает паутинкой их тела; Генри забыл завесить шторы; непредусмотрительно. Зато видно больше нужного — каждый болезненный след на ее коже, каждую родинку и царапинку. Уродливые шрамы на запястьях. Генри кривится, проведя пальцем вдоль самого значительного, от ощущения небрежности выпуклого участка раненной кожи ему хочется вывернуть Элевен руку. Метка слабости. Он отводит взгляд. Ищет спасение в густом тумане похоти, оплетающей тело и разум, и стаявшей обиды — больше ему идти некуда: слишком поздно. Слишком сладко, пускай и абсолютно пусто. Он наклоняется, прижимаясь к ее телу своим — выделяет тепло, жар — как в аду. Невыносимо тяжело справляться с растущим напряжением в паху, там — тянет, как после крепкого удара, но Генри оттягивает момент, потому что, возможно, больше такого не повторится. Если продолжить следовать разорванному плану, этот процесс он обязан совершить всего единожды. А если единожды — значит стоит запомнить на всю жизнь. Чтобы на всю жизнь — нужно осыпать тело Элевен чувственными поцелуям, прикоснуться к ней как можно ближе, как можно теплее. Он гладит ее волосы, сжимает расслабленную ладонь до — если бы была в сознании — боли, целует туда, куда только может дотянуться. Он млеет от ее жара и запаха, теперь замешанного с его, млеет от ее спящей невинности, от ее дрожащего под его прикосновения тела, от ее участившегося дыхания и от того — он нарочно прижимается к ее груди ухом: хочет убедиться, — как тяжело и громко стучит ее набухшее сердце. Он и не замечает, когда успевает немного стянуть брюки — мелкая дрожь тянется по спине, от предвкушения сохнет во рту, и уже забывается и обида, и изначальная цель. Он подобен зверю в брачный период, и если в нем хоть частично осталось благоразумие, от подобного его должно затошнить. Но — видимо не осталось, потому что он выгибается, потираясь носом о вспенившуюся девичью артерию на шее, потому что растирает пальцами ее влагалище, выбивает себе место, пытается понять вместимость. Элевен сухая и очень узкая — это подает надежды на ее незапятнанность. Безупречность. Свет луны красит ее кожу в серебристое, ее темные волосы небрежно льются по точенным плечам, и Генри бегающими зрачками покрасневших глаз находит это невероятно красивым: секс с избранницей луны; стоит только на секунду оторваться от ее шеи, чтобы подобрать удобную позу. Влажный поцелуй в ключицу, неаккуратное движение языком вдоль по кончикам волос, привкус вишневого шампуня на губах. Генри мажет ее бедра предэякулятом — больше случайно, нежели по злому умыслу. Он обязательно очистит ее тело после — а пока его смазка блестит, и он задерживает дыхание, проведя пальцами по головке, уцепившись за уздечку — дернувшись от слабой боли, повязанной с удовольствием. Он мысленно извиняется — и это тот кусочек разума, который он не в состоянии контролировать. О, ну конечно, печально, что это - бесплодное раскаяние. Ему не жаль. Это выбивает на губах дрожащую тень улыбки, потому что приходит бесчувственное осознание того, как давно он этого хотел и как тщетно пытался избавиться от влечения. Он все еще ненавидит свое человеческое тело, но пока противиться он этому не может. И, очевидно, не хочет. Член заскальзывает внутрь слабо растянутого влагалища далеко не с первой попытки, и Генри дергает, он не удерживает выбравшийся из груди почти-болезненный стон. Свободной рукой он крепко держит Элевен за плечо, и ему кажется, что еще чуть-чуть, и он ее сломает. Зубы скрипят, пока он пытается толкнуться глубже. Наверняка ей должно быть ужасно больно — даже больнее, чем ему, потому что ее узость очевидна, и недостаток смазки неблагоприятно сказывается на их обоюдном удовольствии. Тем не менее, он толкается еще и еще — медленно и постепенно, и с каждой секундой боль проходит, уступает базовому экстазу, а может просто перемещается на второй план — не так важно. Так наверное даже и лучше — подобное не должно быть приятным полностью, иначе весь ублюдский сакральный смысл не будет иметь веса. Элевен сдавливает его, и Генри издает звуки странные, мычащие, душащие — будто испытывает на себе вид эротической странгуляции. Асфиксия заставляет глотать воздух вместе со стонами, заставляет тереться лицом о шею Элевен. Он хочет укусить, но лишь слабо проводит кончиком языка по дрожащей артерии, как след невинности и слабости. Элли молчит, но Генри чувствует тонус в ее мышцах, напряжение, аналогичное его. В глазах плывет, когда он отвлекается от ее шеи чтобы заглянуть в лицо — он слабо различает, что она кривится, как от боли — точно от боли. — Элевен, — Генри, как может, окликает ее по имени, пытаясь убедиться в том, что несмотря на дрожь, горячечное глубокое дыхание и напряжение в мышцах, она все еще спит. Может для нее это всего лишь расплывчатый кошмар? Было бы просто замечательно. Ответа не следует, и Генри удовлетворенно хрипит, целомудренно целуя Элевен в губы, проведя языком по нижней, просто так — сейчас он все делает скорее просто так. Внутри у нее горячо, и когда он наконец проникает в нее до конца, в глазах на секунду собираются помехи, тьма — Генри не может определиться, хорошо это, плохо или вовсе отвратительно-паскудно. Три в одном — пакетик с растворимым кофе, где преобладает первое — вода. Животное сильнее разумного, экстаз застилает глаза, и Генри, кажется, начинает понимать зависимость Элевен от транквилизаторов. Если они приносят похожие ощущения, то он и сам готов глотать их пачками. Стенки влагалища приятно подрагивают, сжимают, когда он совершает первый слабый толчок. Реакция Эл закономерна — она дергается и чуть приоткрывает рот. Для Генри это не более чем игривое приглашение к поцелую — именно это он и делает, пытаясь поймать темп. Получается неумело и небрежно — комнату наполняют нехорошие склизкие звуки, уродливые стоны и горячее дыхание. От головки до основания ее влагалище сжимает его член, и это ощущается как самый сладкий и приятный сон, как что-то нереальное, пьянящее болью и нервным экстазом, пробирающим током и дрожью от макушки и до пят. Ее узость не позволяет делать это слишком быстро, зато позволяет делать это грубо — он знает, что так нельзя и это опасно, но ему плевать, потому что только толчки грубые, только толчки болезненные могли принести ему настоящую эйфорию, только так, болью и злостью, он мог доказать, что вот он — никто другой, только он достоин быть с ней, никому другому даже касаться не позволено. Он не позволит. Бисерный браслетик рвется, последние фрикции сопряжены с пустотой в голове и тяжелыми вскриками. Полость в последние секунды заполняется соком, Генри дергается, спешно вытаскивая пульсирующий член. Почти автоматически проводит по крайней плоти пальцами с раз, и, добровольно пропустив по телу горячую волну оргазма — тяжелый спазм, тушащий в глазах свет, изливается Элевен на живот. Ощущается как щелчок в черепе, выключающий вообще все, кроме минутного удовольствия. Ощущается, как всход туда, где растут эдельвейсы. Он подрагивает, обрызгав живот Элевен еще парой капель перламутрового и вязкого. Его сперма поблескивает в почти полной темноте — Генри непривычно видеть ее где-либо, помимо своей ладони; взгляд перемещается ниже, и Генри с упоением и облегчением разглядывает кровавые следы у Элевен между ног. Все-таки это он лишил ее невинности. Он и никто другой. Замечательно. Он целует Элевен в губы — в этот раз так целомудренно, как только мог. Вся обида и злость испаряются, пузырь лопается — и Первый, наверное, доволен. Позволив себе пару минут односторонних объятий с ней в кровати, он быстро одевается и так же быстро скрывает следы своего маленького проступка. Вытереть кровь, тело, промежность от лишних жидкостей, обязательно избавиться от спермы, проверить простынь на чистоту. Протереть от пота лоб, дрожащими пальцами одеть ее и поцеловать в щеку. Генри очень надеется, что проснувшись она ничего не заподозрит. Чтобы закрепить можно было провести с ней ночь — но это было бы слишком опасно, потому он, бросив на Элевен последний взгляд, уходит, наглухо закрыв дверь. Утром она просыпается чуть позже обычного — как потом понял Генри, слишком много времени провела в ванной, что-то ища в своем отражении. Сердце ушло в пятки, когда он обнаружил разбитое зеркало — и далеко не потому что ему стало жалко бесполезную стекляшку. Еще хуже стало, когда на раковине он заметил небрежно брошенный бритвенный станок. Потом пришло осознание, что если она им не воспользовалась — значит худшего не произошло. Спустившись, Элевен выглядит заспанной и задумчивой. — Выглядишь нехорошо. Снились плохие сны? — Генри будто невзначай интересуется, одарив ее напряженным взглядом, скрытым слабой ухмылкой. Она улыбается, на Генри даже не посмотрев — взгляд куда-то вбок, мимо, и улыбка — истощенная. — Ага, — однако она отвечает, снова улыбнувшись ему, садясь за стол. — Не поделишься? Это важно. Он не показывает, но у него холодится в груди и дыхании. Если он ошибся, и она заподозрила хоть что-то… — Ну… Не знаю. Что-то красное и расплывчатое, и звуки такие, знаешь… неприятные. Вроде хлюпанья или бульканья, — она замечает его настороженный взгляд и стремится надеть на себя по его примеру маску, — но не бери в голову. Такое иногда бывает, просто именно сегодня оно было.. каким-то… более явным что ли, — она разочаровано вздыхает, убедившись в том, что ей опять не хватает словарного запаса, — мне сложно объяснить. Ответ его удовлетворяет, и он расслабляется, едва заметно выдохнув. — Я понимаю. Постарайся не думать ни о чем плохом, перед тем как ложиться спать. — Я вообще ни о чем не думаю, когда ложусь спать, — и будто он мог не понять, поясняет, — таблетки, Генри. Конечно. Замечательные таблетки, которых он постарается в следующий раз сунуть ей в горло как можно больше, невзирая на все рекомендации. Он улыбается и ставит перед ней тарелку с завтраком, в который предприимчиво замешана таблетка истолченного викодина . Это на случай, если вчерашний акт до сих пор отзывается в ней болью, которую она наверняка не может локализовать. — Точно. Прости, — он мурлыкает ответ и садится рядом. Несколько минут они завтракают молча — Элевен все еще выглядит так, словно ее что-то ужасно тяготит, и в конечном итоге она открывает рот, пытаясь объясниться, но Генри опережает. — Элевен, то, что произошло вчера… Я поступил неблагоразумно и глупо. Прости. Она машет головой, словно пропустив его слова мимо ушей. Однако когда отвечает, поднимает на него взгляд и слабо улыбается. — Все хорошо. Я понимаю почему ты это сделал, — в голосе чувствуется сожаление, и это даже забавно, — это мне стоит извиняться. Генри улыбается в ответ — надеясь, что она не уловит в его улыбке что-то такое неправильное, нахальное и самодовольное. Он, конечно, имеет в виду удар и таблетки в горло. Более ничего плохого. Если узнает правду — будет у нее и плач, и скрежет зубов, и не закончится это ничем хорошим. Может это расщепление психики. Ему трудно сделать вывод. Генри не планировал продолжать — эмоции во время их первой ночи были незабываемыми и сильными, и этого в теории должно было хватить. Нужно было закончить, потому что ему от себя было мерзко — он не считал это насилием, но считал это проявлением слабости с его стороны. После третьего раза он перестал стыдиться. После четвертого раза Генри решил, что даже он имеет право веселиться, несмотря на их обоюдные раны. Пока Элевен здесь — точно. Не слишком часто — раз в неделю, может. Его либидо никогда не было слишком высоким. Хотя в последнее время о вещах интимных у него исказилось представление — во многом по собственной вине. Беззащитная, спящая — такой Элли нравилась ему больше всего, и было плевать на перверсивность. Откровенно, он бы с большим счастьем сделал бы это с ней в сознании — но она никогда бы не согласилась. Он знал. И это злило — злость он убивал с ней в постели. Город у них был небольшим, где-то на юге страны, — скорее всего, очередное временное место жительства, однако перед тем, как делать что-то значительное, всегда нужно встать на ноги. Даже если это занимает слишком много времени. В любом случае, презервативы — обязательная вещь в их случае — в местных лавочках он покупать не решался. Его знали как воспитанного и дружелюбного молодого вдовца с приемным ребенком, и знала значительная часть города — специфика выбранной временной профессии, которую он всей душой ненавидел. Приходилось мотаться в соседний город, и пусть это и было затратно по времени, Генри предпочитал быть осторожным во всех вопросах своей жизни — в конце концов, он учился осторожности двадцать лет. С хранением тоже была беда. Пришлось специально оборудовать тумбочку в комнате потайным отсеком. Столько мороки — и все ради животного удовольствия. Но, эй, он заслужил — если Элевен не могла отплатить ему ни обоюдностью, ни силой, тогда пусть платит телом. Он с радостью примет даже эти тридцать сребреников. Все идет не слишком хорошо, когда он замечает, что она его избегает. Отводит взгляд, реагирует на прикосновения — даже честно невинные — невероятно агрессивно, буйно, отказывается пить лекарства, а еще будто постоянно что-то в нем выискивает. Это пугает, и он хочет думать, что у нее просто обострение болезни. Не иначе — он был аккуратен во всем, чем только мог, и даже больше почти не был груб. Почти. Психиатр рекомендует им вырваться из повседневности и быта и провести время наедине где-нибудь подальше от города. Что ж, Генри совсем не против. Вывозит Элевен, как труп в багажнике, за город. Здесь места тихие и спокойные, людьми запятнаные слабо, и он честно пытается играть в заботливого друга. Однако даже так ничего не получается — Элевен как смотрела куда-то мимо него, как избегала любых прикосновений, так и продолжала. Он уже был готов сдаться и спросить прямо, в чем истинная причина, но она его опередила. — Я думаю, мне пора перестать принимать мои лекарства. Он запинается на полуслове, рассказывая какую-то глупую историю или что-то вроде. «О, милая, тебе ни в коем случае нельзя это делать. Глотай, иначе мне придется заставить тебя ползать в прошении горького опиумного порошка.» Говорит он совсем иное и старается сгладить атмосферу нежными прикосновениями. Зря. С такой ненавистью и страхом она на него еще никогда не смотрела. В тот день он понял, что она его боится. Набухшее сердце застыло в горле, спину похолодили мурашки. Он улыбнулся — последний его шанс, поднятый белый флаг, и предложил ей вернуться домой. От этого она отказываться не стала. На красоту подступающей осени малышка Элли даже не обратила внимания. Неделю спустя он, не слишком удивившись, обнаруживает полное отсутствие лекарств. Конечно было неприятно, так как на это он потратил достаточно денег — ресурса, без которого им не выжить, но злиться на Элли он бы никогда не стал, исключая ряд случаев. Но она, видимо, почувствовала в его тоне далеко не интересующуюся заботу, потому что кружка, стоящая рядом — треснула, и у Элевен под носом собралась кровь. Генри опешил и замолчал, примирительно подняв руки вверх — но Элевен лишь посмотрела на него в ужасе. Такое было несколько раз — и лучшим вариантом для него оставалось молчать, потому что открывая рот, он пугал ее еще больше. Ее взгляд прояснился не сразу — какое-то время она с явным напряжением во всем теле разглядывала лицо Генри в таком неописуемом ужасе, будто играла в гляделки со смертью. Потом она вздрогнула, осмотрелась, извинилась за таблетки и разбитую кружку, а после поспешила ретироваться. Он не стал ее ловить и интересоваться, что это вообще было. Если она решила уйти от него окончательно — пожалуйста, милая. Все равно везде найду. Психиатр делится с ним информацией: галлюцинации. Надо же. Наверняка от того, что он делал с ней по ночам. Конечно никому об этой детали знать необязательно — пусть ей просто поменяют лекарства на более сильные. Возможно ей хотя бы перестанут сниться странные сны, о которых она иногда ему рассказывала. От подробностей ему становилось нехорошо, и ей — тоже. В итоге становится еще хуже. Элевен теперь проводит с ним много времени. Гораздо больше, чем обычно. Она охотно отвечает на прикосновения, позволяет касаться как угодно — и требует в ответ лишь свои таблетки, делающие ее спокойной и податливой. У нее больше никого нет. Только он — и Генри соврет, если скажет, что не добивался подобного поведения. Она даже позволяет спать с ней в одной постели — хорошо, что она не знает, что он делает, когда она засыпает. Но это никуда не годится. Слабость для нее стала привычкой, и теперь хищник из нее только больной и никчемный. Генри заставляет себя об этом забывать, утопая в мареве похоти, взаимности и собственничестве, но если она не восстановится, рано или поздно ему придется с ней что-то делать. Полый-пустой человечек, рыцарь с лезвием меча в горле —облезлое раненное животное — чернобурая лисичка. Совсем потерялась, бедняжка, в своей пенной зависимости и боли. Ах, несчастный ребенок, и что же с ним делать? Пару месяцев после новой лекарственной терапии — она тащит в дом слепого кота. Генри не знает, как на это реагировать — выхаживать слабых животных не в его стиле. С другой стороны, он понимает, что с Элевен он именно это и делает. Если это поможет ей быть не такой болезненной, то — пускай. Он опять солгал сам себе. Кто бы мог подумать, что к коту за недолгое время она привяжется сильнее, чем к Первому. Сначала это казалось смешным — ревность к коту. Потом, когда Элевен перестала уделять Генри время, стало жутко. Ее бы действительно приковать к батарее, ложиться спать, затягивая ее и свое запястье стяжкой — чтобы никуда не убежала. Он понимает, что это сделает еще хуже, но трудно сдерживаться, когда видишь как распутна и любвеобильна она бывает. Черному котенку без клички он милосердно ломает шею одним движением руки. Маленькую тушку хочется запечь в духовке и подать Элевен на ужин — но Генри вовремя понимает, что это было бы нерасторопно и глупо. Тогда он закапывает его за городом, не удосужившись даже поставить маленькое надгробие. Только после убитого котенка он понимает, как сильно возросло его влечение и одержимость после их первого секса. Он старается не оставлять Элевен ни на минуту — забирает ее из школы, выводит ее на прогулки, как цепную собачку, спит с ней в одной кровати и касается-касается-касается: постоянно. Может из-за своей болезни Элевен просто не понимает, что означает его тактильность. Так тому и быть. Он говорит себе, что готов ждать ее выздоровления и взаимности сколько угодно — но это, вероятно, ложь, потому что ему становится недостаточно. Элевен относится к нему или как к отцу, или как к другу — и то, и другое неприемлемо. Она не видит в нем не то что своего драгоценного незаменимого партнера, она не видит в нем мужчины даже тогда, когда он рискует целовать ее в губы. Его раздражает это невероятно, и в своей заботе он прячет похоть и злость. Генри снится трель мертвых соловьев под аккомпанемент ломающихся костей Элевен — все его многочисленные жертвы вторят ему вещи страшные и жуткие. Они предлагают ломать ее, предлагают убить, запереть в клетке как маленькую птичку, предварительно выколов глаза и забрав язык. Они предлагают насилие альтернативе владения. Все это — ужасно даже для него, но Генри знает, что еще чуть-чуть и он не сдержится. Ее болезнь только его подогревала. Решение проскальзывает в голове незаметно и постыдно, когда он, покупая в очередной раз презервативы в соседнем городе, цепляется взглядом за тесты на беременность. От мысли о детях его натурально начинало тошнить. Деторождение, размножение для него как плодящиеся на шерсти блохи: паразитизм на планете, которая людям принадлежать не должна. И в целом маленькие люди были еще хуже взрослых — он испытал это на своей шкуре, когда ему приходилось с улыбкой на лице заботиться о глупых детях в лаборатории. Единственный ребенок, который его почти не раздражал — Элевен, но даже с ней возникали проблемы, и даже ее он изредка хотел приложить головой о стенку. Ночью он завешивает шторы и выверенными движениями полностью раздевается. Уже полностью возбужденный и готовый, он позволяет себе нежность — если бы Элевен была в сознании, ей бы наверняка понравилось. Осознание того, что он занимается чем-то позорным, как загнанная в угол крыса, настигает его после того, как он не получает никакой реакции на свои оральные ласки. Он не хочет заниматься сексом со спящей Элевен. Он хочет получить ее полностью в сознании, получить с ее стороны стоны удовольствия. Он хочет получить ее. Фольгированная упаковка презерватива кладется на тумбочку. Сегодня он рвать ее не собирается. Дети — это отвратительно, но если подумать, их с Элли сила — неповторима, и если ее помножить на два в их общем ребенке, то даже страшно представить, что получится. Маленький идеальный хищник — тот, кого людям следует бояться. Да, может это и наваждение. Может действие неправильное, поспешное и грязное. Может Генри будет жалеть об это всю жизнь, может отрежет себя язык за содеянное, за то, что поступился своими собственными принципами. А может это укрепит их отношения и наконец сделает Элевен его частью. Нежно толкаясь с тихими хрипами внутри больной спящей Элевен, он думал только о лучшем варианте — потому что больше ему ничего не оставалось. В конце концов, ее всегда можно убить вместе с нерожденным ребенком. Эякулируя в нее со сладким стоном, пачкая ее основательно теперь еще и внутри, он думает, ложась рядом, что не сделал ничего плохого. Ведь для нее он лучший и единственный, ведь Элевен это, несомненно, поймет и примет. И для их будущего ребенка он, конечно, станет идеальный отцом. Если же нет, и все пойдет не по плану, то Генри готов милосердно выкопать им обоим — Элевен и их ребенку — могилки на заднем дворе.