дорога до рая

я снова маленький, солнце яркое

мама опять сильнее всех в мире

дайте танк (!) — маленький

утро было холодным, а чашка кофе в руках горячей. такая вот антитеза, мои дорогие… кем бы вы ни были, ребят. сжавшийся силуэт сидел на подоконнике впритык к окну, ловил руками рубиновую зарю и улыбался. этот жалкий кусок естества — я. и ранней пташкой — жаворонком, — я не являюсь, просто не ложилась спать. ровно в четыре утра мы будем выезжать. квартира больше не увидит эти надоевшие и жизнью избитые лица. одно конкретное избито не только жизнью, но это так, мелочи, о которых говорить не следует. пусть все идёт своим чередом. медленно сползаю с высокого подоконника и укутываюсь в плед сильнее. таракашки сонно хлопают глазами, пытаясь вернуться в строй. одна из немногих любимых вещей, что остаётся с отцом, ибо «нахрена хлам забирать, Ев, я не пойму». собственно, кошку и отца мы тоже оставляем, выводы? вовсе нет, котик мой хламом не является, просто ехать шесть часов, готика устанет и перенервничает. она у нас девочка домашняя, к переездам не приспособленная. тяжелый вздох исчезает рядом с пустой чашкой и первыми лучами солнышка. осень не самая чудесная пора, но, надо отдать должное, закаты и рассветы восхитительные именно в это время года. на кухне уже слышатся воодушевленные голоса мамы и брата. даже не тревожатся, что разбудят отца, вот это, конечно, храбрость. возможно, тот уже проснулся, но черт бы знал. шагаю к ним и внимательно слежу за перемещениями готики. та фыркает и спрыгивает с моей сумки, трется о ноги и мурчит. таракашки в голове вытирают слезы ситцевым платочком, умиляются и пищат. что ж, да, я буду скучать по этой двинутой мягколапке. но что поделать. собственное психическое здоровье будет поважнее старой кошки. — утро. — салютую двумя пальцами максиму, тот сонно кривится и за сердце хватается. — бог ты ж мой, у нас дома панда завелась! — восклицает картинно, руками разводит, едва не сбивая тарелку с завтраком. что-то смутно напоминающее овсянку: серое и склизкое. нас синхронно передергивает (таракашки в обмороке от кулинарных способностей породившей нас женщины), не зря же мы двойняшки. — уверена, что это съедобно, ма? — тыкаю ложкой в субстанцию и обратно уже вытащить не могу. понять причины недовольства отца легко, принять и ужиться с ними труднее, но выбора у нас с максимом нет. в отличие от индивида, спящего в дальней комнате. он вот выбор сделал — выгнал своих единственных родственников и храпит себе бессовестно. — нет, но либо это, либо подгорелый омлет, выбирай. — она нервно улыбается, открывая крышку. чудно, кто бы сомневался. готовка определенно самая сильная черта матери. прошу читать с сарказмом. таракашки издают свое коронное «фи» и ломают маленькие головы в попытке вспомнить, есть ли хоть что-то съедобное в холодильнике. бинго! — класс, у меня вчера бутеры оставались. — улыбаюсь, отбегая от летевшего в меня полотенца. прячусь за дверкой холодильника пока смеющаяся святая женщина вопит о моей невоспитанности. — ева, делись! — и ты, брут?! — тряпка летит теперь уже в максима. я смеюсь, пряча брата рядом с собой. скольжу по мокрому (с черта ли?) паркету и приземляюсь прямо на задницу. смех усиливается, попытки украсть мой последний бутерброд тоже. таракашки достают белые флаги, но размахивать ими не спешат. я готова отдать все, чтобы такая атмосфера не заканчивалась. но всему приходит конец, хорошему — чаще всего. на кухню входит сонный отец. в полуприкрытых глазах плещется ярость, а руки сжимаются в кулаки. мама хмурится и щетинится, словно кошка дикая, делая шаг назад, максим поднимает меня, а я… я жую бутерброд, ибо все и так знают, что произойдёт дальше. — выметайтесь. — только лишь шипит он. мать рывком поднимает полотенце, ранее ударившее меня в лицо, и спешит ретироваться, утаскивая меня и максима за собой. сумки в руках, готика зацелована, а отец все ещё недовольный. и плевать, что мы бросаем квартиру бабушки. по маминой линии, не подумайте. этот мудак отсудил и квартиру, и все наше имущество. кроме одежды и того, что мы с максимом купили за свои деньги. при разводе отец забрал все, кроме нас. дети-то ему незачем. машину, к слову, отсудить ему не удалось. и слава харону, ещё не хватало нам на автобусе переться. максим толкает меня назад, а сам садится рядом с мамой. вот жук. ну и ладушки, зато места много. машина трогается с места и разговоры потихоньку завязываются сами, но, к несчастью, без моего участия. я езжу крайне отвратно, несмотря на то, что в городе живу с рождения. укачивает везде, всюду и постоянно. мешочки — мое все, а ещё таблетки. благо они дешёвые, но помогают редко. поэтому я засыпаю в наушниках и с плеером в лапках. тот сваливается постоянно, но кого это волнует? таракашки молятся всем богам, прижимаясь теснее и зеленеют. просыпаюсь из-за того, что меня кто-то трясёт. — ещё раз тряхнешь — без рук останешься. — сонно бормочу. глаза открывать не хочется, по касаниям узнаю максима. кретин. — макс, отвали. — мы приехали, морковка. разлепляю веки, склеившиеся из-за туши. та, благо, не потекла, но все равно ощущается неприятно. какой черт меня потянул сегодня накраситься? вчера, в смысле… ночью, в общем. утро в деревне весьма неплохое. точнее, яркое и солнечное, ослепляющее и… мать моя мать! ярко-оранжевый листок слетает с дерева мне на голову. максим смеется, а я улыбаюсь счастливо. да, деревня определённо интереснее, чем город. зеленее и свежее. мимо проходит толпа. местные гопники, судя по одежде. зыркают в нашу сторону с интересом и, кажется, слишком уж долго. машу рукой, улыбаясь, а после шагаю в дом. таракашки горды собой за проявленную дерзость. максим смеется, говоря, что такими темпами я заведу себе армию удивлённых гопников. сказал он другое слово, но кто я, чтобы цитировать родного брата? домик деревянный, кажется, в стенах его таится немало интересностей. и нет, я не про термитов. обои в прихожей (та выглядит крайне наполнено) бледные с жёлтым оттенком, не так уж и плохо. картина с водопадом в четверть стены, выглядит как никогда уместно, но не красиво. выполнено любительски, дешёвыми красками. вот, вижу даже волосок от кисти. такое себе. старый кожаный диван, кожа, кажется, даже настоящая, но судить не берусь, я не скорняк. но выглядит он крайне неприятно, цвета крокодиловой кожи. нелепо и несуразно. — отдадим это крокодиловое чудо наташке. — мама улыбается, заметив мою заинтересованность утварью. наташкой у нас кличут наталью сергеевну головину — нашу с максимом классную руководительницу и мамину лучшую подругу. обе, к слову, молодые и шикарные. поговаривают (слухи элитнейшие от максима), что когда-то в старшей школе они встречались. но сплетни не подтвержденные. наташа — девушка экстравагантная, любящая экзотику. думаю, данный шедевр русской культуры, совершенно точно, будет ей по вкусу и отлично впишется в домашние джунгли. шагаю дальше, попутно снимая олимпийку. странный запах ромашек ведёт меня в самую дальнюю комнату. думаю, я нашла свою обитель. не самая просторная, обклеенная обоями цвета хрен-пойми-чего с примесью светло-голубого. на подоконнике гербарий из занесенных ветром листьев, очень много красных, думаю, оставлю их. а ещё на том же подоконнике букет из засушенных ромашек. от них такой запах… стебли перевязаны чёрной ниткой для вязания. и к ней прикреплена записка. это интереснее, чем я могла предполагать. естественно, мое людское любопытство берет верх и я осторожно вытаскиваю бумажку. осторожно… сильно сказано, однако. пара лепестков отваливается и летит на пыльный пол. нужно будет устроить генеральную уборку после похода за учениками. «рамашкавое щастье для рамашкавой щастливицы. люблю тебя ева» странная записка, странная фраза. слишком корявый, детский почерк и море ошибок. как мило, однако. думаю, девочка, которой был адресован букетик совершенно точно счастливица. таракашки слёзно умиляются, складывая лапки на брюшке. ева. моя тезка, получается. надеюсь, мне когда-нибудь подарят что-то такое же. ромашковое и милое до колик в животе. — ева-а! — в комнату въезжает максим, врезаясь сначала в дверь, а потом уже и в меня. скейтборд, на котором он разъезжает везде и всюду, откатывается под диван. многоножка из нас двоих рушится, ломая букетик. таракашки негодующе потирают лоб и топают лапками. максим вставать отказывается. — да встань ты уже, слон! — пинаю его куда-то в ногу, пытаясь скинуть. — я всего шестьдесят вешу, совесть имей! — возмущенный ответ и удар локтем. он пытался в живот, но попал прямо в пол. болезненный вскрик, и он наконец скатывается. — где? — под диваном. — поднимаюсь. на руке, судя по боли, будет синяк, а на джинсах пятно от крови. боли не чувствую, так что кровь, очевидно, не моя. вот ведь. максим трет локоть и опускается обратно на пол, пытаясь разглядеть хоть что-то в подкроватной темноте. подхожу ближе, но на колени не опускают. надо мне это? — о! — он шарит рукой и наконец натыкается на нужную вещь, а после истошно вопит и лихорадочно отползает назад. руку к себе прижимает, а сам испуганный и красный. бог ты ж мой, неужели подкроватные монстры существуют? мама бежит на крики и тормозит, оглядывая нас: — чего кричим? — крыса! я взвизгиваю и прыгаю на кровать. из темноты раздаётся писк. из темноты, мать его зовут евпатий через левое бедро ежа геворга, гребаный писк. не то, чтобы я боялась крыс, но… я их боюсь! они огромные, мерзкие, с глазами вот этими красными на выкате… больше крыс я боюсь только зомби-крыс. таких… в крови, и с мозгами набекрень. мама тоже визжит, но храбро бежит за шваброй. может, стоит другую комнату поискать? а то скоро здесь появится призрак злобной крысы, который будет пугать меня каждую ночь, а нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются! — да, вон там! — голос ее срывается на писк. в комнату входит мужчина, кажется, тот, что завозил нам новую мебель. чудно. он смеется и шваброй пытается вытолкать крысу к чертям. та поддаётся, выбегает и несется к выходу. мужчина идет следом, а мама захлопывает везде двери. максим закрывает дверь за ними и выдыхает. я же спускаюсь с кровати. — жаль готику не взяли. — максим хмурится и снова опускается перед кроватью. теперь он без труда вытаскивает свой скейтборд. и следом же получает подушкой по голове от меня. — дурак! он смеётся и перехватывает ее. я теряю равновесие и падаю прямо на него. — сама дура, морковка! — эй, крысу выгнали! — мама влетает в комнату весело улыбаясь. хватает нас за предплечья и толкает к выходу. — марш за учебниками. уворачиваюсь, чтобы олимпийку поднять, а после уже следую за максимом, тот смеётся и встаёт в боксерскую стойку. мама делает то же самое. — выгоняете, мадам? — э-э, я не мадам уже! — она указывает на безымянный палец, который уже месяц как без кольца. красивое было… — я разведена. смеюсь и толкаю максима, тот снова спотыкается о скейт. вскрикивает и несется за мной. уже на скейте, правда, но я все равно не самый медленный человек на планете и могу оторваться. вылетаю из дома, едва не влетая в рабочего. — простите! несусь за калитку, слыша недовольное бурчание брата. тот где-то позади. дорогу до школы нам любезно подсказала девушка. красивая чертовски. кажется, нашего возраста. она улыбалась, стреляя взглядом зелёных глаз в максима, а тот вел себя, как самый настоящий придурок, чесслово. неуместный комплимент о длине ее волос заставил рассмеяться нас обеих. катя кинула ответный комплимент о его глазах, и мы разошлись. — видела? я ей нравлюсь. — он широко улыбался, толкая меня локтем. — да-да. библиотека была не маленькой, но пыльной и заваленной разного рода литературой. учеников здесь было много. целый один: блондин в очках и взглядом, а-ля, я не такой, как все, не подходи ко мне жалкий смертный! я лишь усмехнулась на его заинтересованный взгляд и подошла к доброй на вид тёте-библиотекарю. — добрый день, нам учебники нужны. — улыбаюсь и протягиваю два списка.