Твои алые губы

Небо заволокло серыми тучами, листья деревьев шелестели от ветра и ударяющих по ним капель холодного дождя. Три фигуры во всём черном стояли у свежей могилы на самой окраине старого парижского кладбища. Один парень, в кожаной куртке и толстовке, стоя чуть поотдаль от двух других, одетых в пальто и идеально выглаженные рубашки. Маленькая свежая надгробная плита из тёмного гранита выглядела слишком неприметно среди вычурных гробниц и позеленевших, от времени и прикосновений, статуй. На надгробии было написано имя человека, по-разному близкого всем троим. Друг, брат, возлюбленный. Ли Феликс. Джисон легонько похлопал Хёнджина по плечу, намекая, что пора идти. Наклонившись, художник коснулся пальцами холодного мокрого гранита и едва слышно сказал: — До встречи, солнышко... — Сдохнуть собрался? Могу помочь. — Минхо был печален и зол, последние дни он не спал и почти ничего не ел. Сарказм и язвительность были не только его защитным механизмом, но и отлично помогали манипулировать другими, выводя на эмоции. Сейчас, уставший, злой и с разбитым вдребезги сердцем, Лино как никогда хотел почесать об кого-нибудь кулаки. Выплеснуть на других ненависть к себе, казалось ему лучше решением. Хан сжал предплечье Хвана, умоляя не отвечать и не реагировать. Джисон сам едва держался, находится рядом с Ли было невыносимо для него, ведь чувства смешались и рвали душу на части. Больше всего он сейчас хотел забраться под одеяло, смотреть слезливую мелодраму и кушать мороженое, рыдая, скорее не из-за фильма, а из-за разбитого сердца. Хёнджин, к сожалению, в своих желаниях был солидарен с Минхо. — Если бы не ты, он был бы жив. — с презрением высказал Хван, ожидая бурную реакцию. В следующую секунду в его красивое лицо прилетел тяжёлый кулак Минхо, рассекая нежную кожу на скуле. Хёнджин тыльной стороной ладони стёр тонкую струйку крови, побежавшую по щеке. — Прекратите! Подумайте о Феликсе, он бы вряд-ли хотел видеть вас дерущимися на его могиле. Хёнджин, идём домой. — Джисон вовремя подскочил между двумя, уже ринувшимися друг к другу, вампирами и утащил Хвана в направлении выхода с кладбища, оставляя Лино в одиночестве стоять у могилы брата.

***

От греха подальше, Хан решил проводить своего друга до дома. Всю дорогу Хёнджин демонстративно молчал, и только когда он уже взялся за ручку входной двери, Джисон остановил его. — Хёнджинааа, как ты? Сильно болит? — парень указал на разбитую скулу, которая уже не кровоточила и начала затягиваться. — Нормально. Ты сам-то как? — Хёнджин спрашивал скорее не о физическом, а о моральном состоянии Джи. — Всё хорошо, правда. Я же был почти не ранен. — Звучит как-то не убедительно. Ты глаза-то свои видел? Так много рыдаешь, что регенерация не справляется. — Хван приподнял одну бровь вверх и выжидающе смотрел на друга, надеясь вывести того на чистую воду. Последние несколько дней Хан на все вопросы отвечал "нормально" или "хорошо", но по нему было видно, что это не так. Глаза почти всё время были красными и припухшими, под ними залегли глубокие тени, голос звучал немного хрипло, он часто задумывался и витал в своих мыслях, а от привычной энергичности не осталось и следа. — Сердце всё время болит. — Джисон приложил ладонь к груди и слегка растёр, будто это бы помогло облегчить давящую боль, из-за нахлынувших мыслей стало только хуже, его губы надулись и чуть задрожали, он был готов вот-вот расплакаться, но старался держаться. — Я вроде и ненавижу его, за всё что он сделал, но не могу отпустить, каждую секунду хочу быть рядом с ним. — Переставай рыдать из-за этого мудака, он этого не стоит, ни единой слезинки. — Хёнджин обнял друга и погладил по спине, немного успокаивая. — Всё наладится. — Спасибо. — Хан, шмыгая носом, напоследок, сильнее сжал Хвана и, попрощавшись, ушёл в направлении своего дома. Художник вошёл в подъезд, поднялся на нужный этаж и зашёл в квартиру. Заперев за собой дверь, он облокотился на неё спиной и прикрыл глаза, тяжело выдыхая. На втором этаже пентхауса послышался какой-то шум и на его лице сразу появилась лёгкая улыбка, а через секунду... Хёнджин ощутил вес чужого тела на себе, обхватив руками шею и привстав на носочки, на нём повис тот, кого он любил больше всего на свете. Его губ мягко коснулись чужие, поцелуй был нежным и лёгким, таким родным и домашним, наполненным теплом искренних чувств, руки сами собой зарылись в мягкие светлые волосы. — Мммм Ликси — произнёс Хван, отстраняясь, он обнял руками чужую талию и улыбнулся, глядя в глаза, поблескивающие красным. Феликс наклонил голову чуть в бок, как любопытный щенок, рассматривая небольшую рану на скуле Хёнджина. Блондин недовольно выдохнул и поджал губы, понимая чьих рук это дело, он снова поднялся на носочки, чтобы дотянуться, и аккуратно поцеловал место пореза. — У собачки боли, у кошечки боли, у брата-моего-засранца боли, а у Хёни заживи! — торжественно улыбаясь произнёс Феликс, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться от изумлённого вида художника. — Это так глупо, но мне нравится. — рассмеялся Хёнджин и сгрёб парня в крепкие объятья, уткнувшись носом в его шею и вдыхая родной запах. Воспоминания прошедших дней больно кольнули в сердце — Я соскучился. — Мы не виделись всего пару часов. — удивился Ликс. Взгляд Хёнджина был полон грусти и любви, художник невесомо коснулся пальцами сначала веснушчатой щеки, затем пухлых губ. — Я никогда не забуду твои алые от крови губы на бледном остывающем лице. — Сердце разрывалось на части от боли, будто всё вокруг это иллюзия больного разума, бредившего от горя. — Всё уже позади, любимый. — сказал Феликс с улыбкой. Снова заключив парня в объятья и уткнувшись в его плечо, Хёнджин всё равно погрузился в воспоминания того рокового дня. Он прижимал Феликса к себе сильнее, чтобы удостовериться, что он жив, ведь перед глазами сразу всплывали события, произошедшие пару дней назад. Деревянное оружие уже коснулось груди, когда его остановили чужие, перепачканные кровью, руки. Хёнджин медленно повернул голову и увидел перед собой Феликса. На секунду ему показалось, что он уже умер и видит своего ангела в раю. Но глаза парня на мгновение сверкнули алым блеском. Он действительно погиб в тот день от руки своего брата, защищая Хёнджина, и благодаря крови, которую в последний момент дал художник, Феликс стал вампиром. Мгновенное осознание и счастье растеклось по всему телу, замещая боль. Хван обхватил чужое лицо руками, убеждаясь, что это не мираж, он коснулся алых губ своими. Поцелуй подарил покой, и тело мгновенно ослабло из-за травм и пережитых эмоций. Хёнджин очнулся в своей квартире спустя чуть больше суток. В комнате кроме него больше никого не было, но из кухни слабо доносились чужие голоса. Он сел на кровати и, с трудом поднявшись, побрёл на звук. На душе было очень спокойно, а все произошедшее казалось страшным сном, который наконец-то закончился. По всей квартире распространялся приятный запах жареного мяса, чем ближе он подходил к кухне, тем громче становились голоса. Хван тихонько прислонился к дверному проёму и наблюдал за происходящим, оставаясь незамеченным. Хан Джисон в фартуке у плиты колдовал над очередным шедевром, а Феликс, вполне себе реальный, сидел за столом, уставленным кучей разных блюд. — Ты уверен, что мясо не будет по вкусу как тухлятина? — сказал Ли, скучающе покачивая вилку между пальцами. — Зависит от прожарки. Чем больше крови, тем сильнее она будет перебивать неприятный вкус. Хан делает отличные стейки, не свежая человеческая кровь, конечно, но тоже вкусно. — парни обернулись на голос, раздавшийся из дверного проёма. Хёнджин медленно подошёл к столу и остановился рядом с Феликсом. Он нежно провёл рукой по светлым волосам и заправил выбившуюся прядь ему за ухо. Ничего не выдавало в нём вампира, только запах, улавливаемый чувствительным обонянием — исчезли сладкие человеческие нотки, и появилась терпкость, свойственная вампирам. Но художнику по-прежнему нравилось всё в Ликсе, от этого сердце трепетало в груди, как маленькая испуганная птичка. — Джинни, ты очнулся! Как себя чувствуешь? Садись, сейчас я и тебе сделаю. Твои запасы крови закончились, поэтому пока только стейк, потом сбегаю к себе, принесу. — Джисон вёл себя как беспокойная мать, ухаживающая за больным ребенком. В тот ужасный день он нашёл Феликса и Хёнджина и отвёз в квартиру художника. Всё время, которое они были без сознания, Хан не отходил от них и насильно отпаивал кровью. В первые часы регенерация у Хёнджина шла очень медленно и раны почти не затягивались, лицо было мертвенно бледным. Ликс, наоборот, с каждым часом становился всё румянее и очнулся к утру следующего дня. Первым делом новоиспеченный вампир вытащил из Джи всю информацию о происходящем, и только после приступил к исследованию новых возможностей своего тела. Все ощущения казались ему совершенно новыми и вызывали детский восторг. — Приятного аппетита! — Джисон отточенным движением поставил на стол 2 тарелки с ароматной едой. Он снял фартук, повесил на спинку одного из стульев и сказал, выходя из кухни — Я сейчас быстренько домой за кровью и вернусь. — Спасибо, Джи! — почти в голос крикнули парни, приступая к еде. После хлопка входной двери в квартире воцарилось молчание. Только стук металлических приборов по тарелкам нарушал тишину. Неловкость почти физически ощущалась на кухне, но никто не решался начать разговор. Им нужно было так много рассказать друг другу. Казалось, что теперь все проблемы решатся и исчезнут сами собой, однако всё стало только сложнее, ни у Феликса, ни у Хёнджина не находилось слов, чтобы нарушить тишину. Когда с обедом было покончено, Хёнджин взял тарелки и отнёс в раковину, он уже собирался отходить от неё, когда чужие руки обняли его сзади. — Хёни, я так рад, что тебе лучше. Джисон мне всё рассказал. Что нам теперь делать? — Феликс крепче сжал старшего в объятьях. — Думаю, будет лучше, если Минхо будет считать, что ты мёртв. По крайней мере какое-то время. — Художник расцепил руки Ли, плотно сжатые на его талии, и развернулся к нему лицом, снова прижимая его к себе. — Нам нужно организовать твои "похороны", только так до него дойдет, что он натворил, но об этом поговорим позже, когда Джи вернётся. Сейчас меня больше интересует твоё самочувствие. — Я отлично себя чувствую. Только ощущения странные, будто тело не моё.  Но, думаю, скоро привыкну. — протараторил Ликс, его переполняли эмоции. — Прости меня. Если бы я был сильнее,  ты не испытал бы всей этой боли и не стал бы вампиром. Ты дважды спас мою ничтожную жизнь, а я не смог защитить тебя от твоего брата. Я обратил тебя не дав выбора, потому что боялся потерять. — сердце Хёнджина отбивало бешеный ритм где-то в горле, вставая комом. — Хёни, это был мой выбор. С самого начала. Ты предупреждал, что мне опасно быть с тобой, но я остался. Я решил отдать свою жизнь за твою. Обесценивая себя, ты обесцениваешь и мою жертву. Я не скажу, что не испытал боли и страха, но если это цена за то, чтобы любить тебя вечно, я готов платить её снова и снова. — Феликс приподнялся на цыпочках, поцеловал художника, мягко сминая его губы и почти сразу же отстранился, отходя на шаг назад. — Я люблю тебя, Феликс Ли. — в глазах блеснуло алое пламя. Хёнджин приблизился и коснулся чужих, таких желанных, губ своими и сразу углубил поцелуй. Они жадно ласкали друг друга языками, сталкиваясь ими в страстном танце. Ли простонал в поцелуй, когда художник запустил свою руку под его футболку, оглаживая пресс и выступающие рёбра. Стон разжёг в Хване что-то животное, он сжал в кулак пряди светлых волос, причиняя Ликсу лёгкую боль, доставляющую удовольствие, и оттянул назад, заставляя запрокинуть голову. Пройдя дорожкой поцелуев по подбородку и нижней челюсти, спустился к уху, слегка прикусив мочку. Блондин шумно выдохнул через приоткрытые губы. Художник целовал шею Феликса, венка приятно пульсировала под губами. — Укуси меня! — мольба вырвалась у Ли сама собой, он будто прочитал мысли Хёнджина и озвучил то, чего хотелось обоим. Хван подхватил парня под бёдра, и через доли секунды они оказались в спальне. Уложив Ликса на кровать, художник быстро стянул с него футболку и навис сверху. Его глаза приобрели кроваво-красный цвет, между приоткрытых пухлых губ были видны удлинившиеся, острые, как маленькие бритвочки, клыки. Вампир облизнулся. — Прости, Солнышко, но я не смогу тебе отказать. — голос Хёнджина стал заметно ниже. Горячее дыхание опалило чувствительную кожу шеи. Мягкие поцелую приятно щекотали, распаляя. Клыки слегка царапнули, когда Феликс остановил Хвана: — Стой, у меня есть условие. Дай мне своей крови, взамен на мою. — Договорились. Острая боль на мгновение прожгла левую часть шеи Ликса, он тихонько вскрикнул, но уже через секунду крик сменили стоны удовлетворения. Горло приятно жгло от горячей крови, её вкус напоминал полусладкое вино, но был гораздо более пьянящим и сводящим с ума. Глоток за глотком Хёнджин погружался в нирвану, утаскивая за собой Феликса, их влюбленные сердца бились в унисон, объединяясь и дополняя друг друга. Художник с удивлением подметил, что кровь его любимого почти не изменилась и по-прежнему приносит насыщение. Когда он отстранился и облизнул пересохшие губы, оставляя на них алый след, Ликс слегка дрожащими от предвкушения руками взял его запястье и притянул к своим заострившимся зубам. Несравнимые ни с чем ощущения растеклись по его телу вместе с чужой горячей кровью. Приятный дурман затуманил голову, реальность плыла перед глазами и лишь глаза, светящиеся красным светом в полутьме спальни, неотрывно следили и подмечали каждую эмоцию на его лице. Вкус этой крови был приятнее всего, что когда-либо пробовал Феликс, теперь хотелось питаться только ей, тем более, что чувство голода постепенно отпускало, уступая место желанию. Именно эта кровь уменьшила боль предсмертной агонии и успокоила разум в тот страшный день, когда они оба чуть не погибли. Мысль, что всего этого могло не быть, злила, и он инстинктивно сильнее стиснул челюсти. Где-то совсем рядом с ухом послышался шумный выдох. — Полегче, Солнышко. — длинные пальцы, крепко сжатой Феликсом руки, мягко погладил веснушчатую щёку. Молодой вампир отпустил чужое запястье. Немного размяв руку, Хёнджин провёл пальцами по линии подбородка Ликса и наклонился, целуя мягкие губы. Его язык настойчиво проник в чужой рот. Пробуя свою же кровь на вкус, он глухо простонал в поцелуй. Феликс, не разрывая поцелуй, взялся за край футболки художника и снял её, отбросив подальше. Он с упоением исследовал тело старшего своими ладонями, упругие мышцы спины приятно перекатывались под пальцами. Внизу живота горело, а штаны неприятно сдавливали член, блондин подался бёдрами вперёд, намеренно задевая пах Хвана, он, в свою очередь, начал медленно двигаться, распаляя ещё сильнее. Руки Ли потянулись к чужим брюкам, но тут же были перехвачены, подняты вверх и властно прижаты сильной рукой Хёнджина. Второй рукой он бесцеремонно снял штаны Феликса вместе с бельём и расстегнул свои, немного уменьшая напряжение. Художник буквально пожирал обнаженного парня взглядом, всматриваясь в каждую деталь его тела. Всё в нём было идеально и даже крупный шрам под одной из тонких ключиц не портил его красоты. Снова глубокий, чувственный поцелуй, сводящий с ума, и Ликс, в нетерпении, закинул ногу чуть ниже талии Хвана, прижимая его к себе сильнее. Желание быть как можно ближе и слиться в единое целое текло горячей лавой по венам, сжигая изнутри. Хёнджин оторвался от любимых губ и короткими пылкими поцелуями спустился к шее и ключице, слегка прикусив её, он провёл языком по тому же месту, слизывая капельки выступившей крови. Феликс со стоном прогнулся в спине, его тело уже не выдерживало ласк и требовало большего. — Хёни, прошу, я больше не могу. — кожа горела от прикосновений, казалось что чувства вот-вот разорвут его изнутри. — Тогда, раздвинь ноги пошире, Солнышко. — Хёнджин мягко погладил Ликса по внутренней стороне бедра, едва касаясь подушечками пальцев разгоряченной кожи. Глаза Феликса закрылись, а из горла вырвался низкий стон. Художник переместил руку с его бедра на член, размеренными движениями размазывая предъэякулят по всей длине. Когда Ли нашел в себе силы открыть глаза, Хван уже выдавил смазку и распределял её по пальцам, немного согревая. Хёнджин медленно ввёл один палец, он едва сдерживал себя, чтобы не причинить боль любимому. Снова протяжный стон, светлые волосы, разметавшиеся по подушке, как солнечные лучи, обрамляли его красивое лицо. Тело Ликса не слушалось и само подавалось вперёд, навстречу движению пальцев внутри. С каждой секундой, с каждым плавным толчком, его сознание затуманивалось всё сильнее, шумное дыхание участилось и с губ сорвалось тихое: "Пожалуйста!" — Уверен, что готов? — прошептал куда-то в шею Хван. — Да. — твёрдо ответил Ли, чувствуя кожей его горячее дыхание и снова подаваясь вперёд. Сердце бешено стучало в груди художника, пульс отдавал в виска, изображение плыло и лишь тёмные прикрытые глаза напротив, поблёскивающие алым огнём, удерживали его сознание. Он резко вошёл сразу на всю длину, но Феликс закусил нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть от неожиданной боли. Хёнджин остановился, давая утихнуть неприятным ощущениям, он наклонился и поцеловал мягкие губы, проникая языком, сразу углубляя поцелуй. Он нежно ласкал Ликса, отвлекая и расслабляя. Блондин обхватил его ногами, крепко прижимая к себе и давая понять, что можно продолжать. Поначалу, движения Хёнджина были медленными и плавными, но со временем стали более резкими и амплитудными. Тугие стенки приятно сжимали его внутри, отключая самоконтроль. Шлепки тел друг об друга, стоны Феликса и шумное учащённое дыхание Хвана слились в одну мелодию, заполнившую всю квартиру. Пухлые, покрасневшие от поцелуев, губы художника манили Ликса и сводили с ума, пленённый ими, он зарылся рукой в тёмные волосы, притягивая к себе, нежно касаясь. Сейчас он мог думать только об этих губах, которые хочет целовать всё время, которое им отведено, всю их вечность. — Я люблю тебя, Ликс. — тихо сказал Хёнджин в поцелуй, сжав рукой бедро Феликса. — И я тебя люблю, Хёни. Движения Хвана стали грубыми, а ритм сбивчивым и рваным. Ли почти полностью утратил контроль над телом, оно одновременно ощущалось перенапряженным и очень лёгким. Хёнджин сделал несколько размашистых, сильных толчков, обхватив пальцами член Ликса и сделав пару движений вверх-вниз. Мимолётный зрительный контакт, ещё один безумный глубокий поцелуй, и тела одновременно пробило приятной судорогой, распространяющейся мощными разрядами. После пика наслаждения пришёл покой, тёплыми волнами растекающийся внутри. Хёнджин обессиленно опустился сверху на расслабленного Феликса. Он прижался к груди своего любимого, вдыхая его родной запах, и слушал, как постепенно выравниваются его дыхание и сердцебиение. Тёплые руки заключили его в кольцо объятий и успокаивающе гладили по спине, рисуя незамысловатые узоры. — Не тяжело? — спросил художник, приподнявшись на локтях. — Нет, могу лежать так с тобой хоть целую вечность. — солнечно улыбнулся в ответ Феликс.

***

Хан забежал к себе домой, не разуваясь, прошел в кухню и выгреб из холодильника все запасы крови, что у него были. Он был безумно рад, что несмотря на ужас, который им пришлось преодолеть, все остались относительно живы и здоровы. В первую очередь он, конечно, переживал за своих друзей, но где-то в глубине сознания был рад ещё и тому, что раз никто не умер, то и вина Минхо не столь велика. "Нет, нельзя его оправдывать!" — вслух сказал Джисон, потряс головой, чтобы отделаться от ненужных мыслей, и поспешил обратно в квартиру Хёнджина. Всю дорогу он бежал, крепко прижимая к груди чёрный пакет, о содержимом которого людям было лучше не знать. Подходя к входной двери, Хан услышал какой-то шум, но не придал этому значения. Он отпер замок и зашёл вовнутрь. Звуки моментально заставили его смутиться и покраснеть. Многозначительные шлепки тел и стоны, судя по низкому тембру, принадлежащие Феликсу, раздавались эхом по всей квартире. Джисон аккуратно поставил пакет на стол в прихожей и вышел, как можно тише закрывая за собой дверь. Выйдя на улицу, он медленно поплёлся к себе домой. На улице была прекрасная погода, закат окрасил небо в розово-оранжевые тона, но идти гулять не хотелось. Он бы с удовольствием сейчас сидел в компании своих друзей, но им действительно нужно было побыть вдвоём. Оставаясь наедине с собой Хан погружался в воспоминания, которые предпочел бы стереть навсегда. Разбитое сердце больно сжималось, а глаза наполнялись слезами, каждый раз, когда он остался один. Раздался телефонный звонок, он не глядя ответил, надеясь услышать голос лучшего друга, но ошибся. — Джисон, давай встретимся. — знакомый голос слегка дрожал, выдавая волнение и тревогу. Хан не ответил и бросил трубку, слёзы моментально заполнили его глаза. Убирая телефон в карман, он слегка врезался в человека, идущего ему навстречу, тут же буркнул под нос "извините" и хотел пойти дальше, но тот схватил его за запястье. Только сейчас Джи почувствовал слишком хорошо знакомый запах, а голос, секунду назад звучавший по телефону, произнёс: — Постой. — Минхо крепко держал его за руку, не собираясь отпускать. Он выглядел ужасно, его глаза покраснели и опухли, губы пересохли, кожа побледнела. Ему было плохо. Гораздо хуже, чем Хану. Физические раны ещё не затянулись и причиняли сильную боль, а сердце и вовсе будто вырвали. Осознание содеянного приходило постепенно, разрывая душу на мелкие кусочки. Он был совсем один, без друзей, семьи, любимого. Джисон был единственным, кто мог вытащить его из этой непроглядной тьмы. Минхо прижал оторопевшего Хана к себе, заключив в крепкие объятья. Сразу стало тепло и уютно, боль никуда не делась, но появилась надежда. Джисон слегка отстранился, лишь для того, чтобы поцеловать, надеясь хоть чуть-чуть уменьшить боль. Слёзы градом катились по щекам. Он любил Лино, слишком сильно чтобы отпустить, но был ранен им, слишком сильно чтобы простить. Хан отстранился и шагнул назад, показывая намерение уйти. — Прости, я люблю тебя. — Ли искренне извинялся за свои чувства, стараясь больше не причинять боли единственному близкому человеку. — Я тоже люблю тебя, но не могу быть с тобой. Сейчас ты просто пытаешься заткнуть мной пустоту в своей груди. Ты должен сам справиться со всем, пройдет время, и мы сможем начать заново. А пока, прощай.

Продолжение следует...