Про пьяные ночи и горькие очи на грустном больном корабле

Первый раз Юра заваливается к нему домой, как шторм посреди гулкого моря, и что-то долго болтает о боли реального мира под пивом. Костя тогда укладывает его спать в гостевой, потому что не хватало ему пьяных передрузей на борту, сгибающих корму под весом своего-чужого горя. Юра не противится и спокойно засыпает, убаюканный приливом холодной стужи океана и горькими слезами соленых дождей, а Костя выдыхает морской воздух вместе со вселенской усталостью в тишину квартиры. Уралов думает, что ему нужен отдых. Второй раз Юра приходит в чужую обитель под полночь и предлагает разделить бутылку дорогого виски, непонятно откуда у него взявшуюся, под мысли о каком-то космосе, каком-то Боге и непонятной грусти в чужом сердце. Костя не отказывается, хотя от холода его шатает не хуже одинокого корабля посреди океана, но когда на пару с матросом они закрывают все форточки, каюта капитана затерявшегося корабля чуть оживает от горькой тоски и освещается старой кухонной лампочкой. В третий раз ливень льет громоздкой стеной, поэтому Юра прибегает насквозь промокший и почти трезвый, но все еще болтающий о бесполезном смысле жизни. Тогда Костя начинает задумываться о причастности солей к такому Юриному состоянию, но тихий шепот волн отвлекает его от мыслей, забираясь острыми мачтами в подкорку мозга, и он успокаивается под чудодейственными звуками злой природы. Когда в четвертый раз Юра не приходит, Костя начинает волноваться и думает ехать к нему, но океан шепчет ему, что все в порядке и Юра спокойно сидит дома с детьми, поэтому не приехал. Костя верит океану, как родному, потому что его одинокий корабль, зачарованный, тихо покачивается посреди невидимой бури. В пятый раз Юра приходит совсем не похожий на себя: улыбается по-чужому, смеется не так, как раньше и стреляет глазами за окно. Костя не замечает за мерными звуками воды колебаний и спокойно слушает чужую речь за переливами океанской печали в голове. Костя не замечает, как речь, подобно воде, перетекает в пение, и падает в небытие от глубокого звучания волнистых отливов и приливов в чужом голосе. Костя не замечает за непоколебимым спокойствием чужих рук, опутывающих за плечи будто лианами, или нет, гребнями волн — мягкими и покладистыми под касаниями пальцев. Костя не замечает фигурный кинжал в своей спине за горькой сладостью Юры, оплетающего его подобно воде — многогранной и ласково-нежной в этом объятии океана. Объятии сирены.