Op. 20, Act II No. 10

ㅤ ㅤ Малиновый вельвет и перья в волосах — маленькая заводная кукла, хрупкая фигурка, медленно и грациозно обращающаяся вокруг шеста, уходящего в алые небеса. По полу рассыпан не то жемчуг порвавшихся бус, не то ноксианские монеты — так, пустяк, глупая шутка воинственной зрительницы. Жена какого-то там барона? Хотя… язык не поворачивается так о ней говорить. Скорее, это он — её муж, безропотный, смиренный, покладистый. Его одного ей мало, а потому она отхлёбывает «Плач Сирены» прямиком из горла, не стирает капли, с лица устремившиеся прямиком на мощную шею, позволяет им слиться воедино на испещренной боевыми шрамами груди. От неё пахнет пеплом, кровью и войной. Ей не нужно, чтобы её утешали и жалели, оберегали и боготворили, она пришла сюда не то отдохнуть, не то развлечься. — Довольно. Сюда давай, — жилистая рука утирает остатки розового огня с лица. — Не укушу. Купюры за подтяжками-ремнями, каблуки на сверкающей неоном платформе и разрисованное лицо — ну что, что она могла усмотреть в нём? Что-то да углядела, нечего сейчас размышлять о высоком, работать надо. С каждым движением разгорячённого тела доказывать, что он достоин тех денег, что на него только что спустили. — Посильнее, не переломишься. Он лучший. Главная звёздочка своего театра. Тонкие липкие полосы ярко-синих теней, смазанная помада и потёкшая тушь… ничего страшного, он нанесёт их по-новому, оригинальнее и приятнее для глаз следующего клиента или клиентки. Он принц и охотник, варвар-завоеватель и придворный танцор из сказочных краёв, он — воплощение того, что человечество называет желанным. Низкая страсть и грязная похоть — он ныряет в мир греха, но Дева видит, с какой грацией он это делает. Закрепляет изюминку своего образа — сверкающие кожаные ремешки — приклеивает парик, обмахивает себя веером, набирает в рот горсть стимуляторов, выжидает, когда собственное тело отделится от разума, превращая его в жалкого последователя излюбленного человеческого порока, надевает на лицо маску и выходит. Фарфоровая статуэтка за начищенным стеклом витрины, вся твоя, успей только ухватить. — Йордлиха сказала, что ты мне по знакомству и без денег вооот то же самое станцуешь в комнатке-то. — Да не страшно, что утро, мне ж быстро надо, давай, чё ты мнёшься, у меня уплачено. — А каблучки-то оставь, так даже интереснее. Птичка в клетке, раскачивающейся над сценой, он так завораживает, и не подумаешь даже, что он уже как полночи не чувствует тела, что оно, соблазняющее своей наготой всех зрителей спектакля сладострастия, почти не может держать его в сознании. А он улыбается. Завершает своё шоу, грациозно спрыгивает на сцену, посылает кокетливый поцелуй публике, теряется в темноте закулисья, проскальзывает в гримёрку… И валится с ног. Исчезает искусственная родинка, под намертво въевшейся в кожу краской наконец-то появляются маленькие изъяны, превращающие искусственное лицо в настоящее, с приторным растворителем в мусорное ведро устремляется неон помады, обнажаются тёмные круги под глазами, под снятым париком голова наконец-то радуется свежему воздуху. Он меняет шпильки на рифлёные подошвы, обтягивающую прозрачную ткань на мятую рубашку и заплатанные брюки, встаёт, позволяя себе недолгую передышку и возможность привыкнуть к сменившейся обуви, собирается с силами и выдвигается вон из гримёрки. Ноги трясутся, голова чугунная, он сидит в закрытом Театре вместе со своими… коллегами… покорно ждёт, когда скупая хозяйка всё пересчитает и ему перепадёт сегодняшний заработок. Он не курит, не потягивает оставшиеся на барной стойке коктейли, не лезет в диалог, не смеётся, он старается не упасть со стула, чудом удерживая тяжёлые веки открытыми. — Молодец, Родди. Поначалу я скептически относилась к твоей кандидатуре, но теперь… звание «Лица Театра» ты заслужил. — Благодарю, мадам. И задушить её хотелось, а он лишь только вечно давил улыбку, целовал протянутую ему лапку и смиренно принимал тот малый процент от того, что он заработал за эту тяжёлую ночь. Ох уж этот аромат утренних улиц. Совсем не такой, как наверху, нет. От него разило старым рынком, а не свежим морским бризом, но что-то особенное в нём всё равно было. Полупустые переулочки, только-только начавшие работать магазинчики. Он зашёл в один из них, раскрыл маленький кошелёчек, и вот уж звенящие монетки были обменены на нечто особенное. Не боа для очередного представления, не бутыль, в которой можно утопить всю ту горечь, что накопилась в нём за ночь. Маленькая плюшевая лягушка. Глядит своими огромными глазками, разодетая в ночную сорочку и такой очаровательно крохотный колпак, да так, что на сухих после снятия макияжа щеках появляются небольшие ямочки — уж больно хороша игрушка. — Папа, папа! Иди скорее, а то остынет! — Шшш, лучик мой, не шуми, Марту разбудишь. Такая хорошенькая. Его дочка, его Сара, его гордость, смысл его жизни, смысл каждого его вдоха, каждой секунды его существования на этой проклятой и всеми забытой земле. Что старшая, что младшая — он любит их бесконечно, и одного лишь этого достаточно, чтобы изо дня в день возвращаться в ненавистный ему Театр. Всё ради них. — Это вот Марте, — он запер дверь, а игрушка устремилась в детские ручонки. — А как я посплю, пойдём с тобой мелки выбирать. Ты уж извини, сейчас почти всё закрыто. — Ничего. Я сейчас ей положу! Саре в школу через год, она только-только учится читать вместе с группой таких же детишек в комнатах дневного ухода, но зато уже умеет готовить. Самостоятельно спускаться от воспитательницы вниз на десять этажей, открывать ключиками со звенящими брелочками тяжёлую дверь, пропускать вперёд себя задорную сестрёнку, выполнять домашние задания, ложиться спать рано-рано, идеально для того, чтобы встать в четыре утра и сделать самый простой в мире завтрак. Она не могла бегло читать, но могла разжигать небольшую переносную плитку, боялась рогатого чудища из глупых страшилок, рассказанных ей подружкой, но совершенно не пугалась брать в руки ножик. Этот завтрак всегда создавался с такой любовью, что Родди ел его, словно блюдо от именитого пилтоверского шеф-повара, смакуя каждую секунду и испытывая невероятное наслаждение. Так было и сейчас: Сара уже прибежала обратно, тараторила ему о чём-то своём, а он с превеликим участием слушал да улыбался. — Папуль? А можно я тебе кое-что скажу? — Конечно, — Родди приободрился, отпивая из старой железной кружки. — Что случилось? — Ничего, просто мне… мне не нужны мелки, — виноватый взгляд и сведённые бровки. — Я вчера альбом Джею отдала, а он мне за это вот… Пара грошей, не более тех, что он заплатил за лягушонка, отблёскивают в приглушённом свете. Он не сразу понял, что произошло. Он и не хотел понимать, что произошло. — Папуль, купи себе туфельки. Которые вот те самые. Те самые туфельки… Пуанты. Конечно, конечно она о них знала. Родди же показывал ей сорванные в верхнем городе афиши, он же умудрился без билета прокрасться вместе с ней на балет, он выпрямлял спину перед зеркалом, втягивал живот, уверенным взглядом смотрел вперёд и оттачивал каждое движение, что он запомнил. Изо дня в день. Правило. Ритуал. Абсолютнейшая пластичность, волны моря Хранителя и ветра Холдрема… он не походил на человека, нет, он был воплощением танца как такового. — Лучик мой, — тяжёлые руки прижали голову ребёнка к груди, от которой прямиком к горлу подкатил ком вот-вот готовых вырваться эмоций, — зачем ты так с альбомом-то? Ты же так хотела… — Я хочу, чтобы ты туфельки взял. А я потом попрошу у Джея, он мне один мелочек даст, и листочек тоже! И я нарисую тебя! А ты сделаешь вот так! И вот так!!! Она вылезла из объятий, удержалась одной ручкой за столик, отвела ножку вбок, оторвала её от пола и встала на носочки. — Ты ведь сделаешь так? Да? Да? — Да… да, конечно! — он проглотил последний кусочек завтрака и утёр блестящие от масла губы тыльной стороной ладони. — Но только если… Ножки приземлились на пол всей стопой, округлились глазки, в удивлении открылся ротик, и Сара вновь подбежала к нему, смотрела не моргая, дышать боялась — вот как интересно было услышать отцовское условие. — Только если… Он привстал со стула, наклонился к самому ушку, а потом как подхватил её в воздух! Крепко и тепло, и никто не узнает, что перед глазами стоит туман, что кровоточат мозоли на ногах, что горят укусы на спине и неприятной болью отдают следы от плётки по всему телу. Для неё он бодрый и уверенный, совершенный профессионал, лучший в мире актёр настоящего заунского театра. — …только если ты поможешь мне их выбрать!!! Она захлопала в ладоши, совершенно забывая о том, что в соседней комнате сладко спит её сестрёнка, расписала в своей головушке завтрашние приключения и совсем забыла ответить. — Ну что, согласна? — Да! Да-да-да! — Тогда беги, а то, вон, глазёнки-то какие сонные! — он опустил её на пол, в шутку похлопал указательным пальцем по вздёрнутому носику. — Сама-то завтракать не хочешь, поварёна моя? — Нет, я уже, — смущенная улыбка озарила детское личико. — Давай тогда. Я сейчас в душ и приду. Марту только не буди! Фильтр со скрипом вкрутился в насадку, и в общей душевой одного из сотни человейников Зауна тихо зажурчала грязная вода. Остатки от хрустальных пилтошек, но ничего страшного, Родди не привередливый. Тысячное прикосновение к телу, на этот раз собственными руками, попытка смыть всю ту грязь, что он принёс из мира алых штор и механических птичек в золотых клетках. Он ведь уже помылся, прямо там, в Театре, но вечное чувство того, что этого было недостаточно, что к детям прямо так заявляться нельзя, заставляло его из ночи в ночь приходить сюда, стоять в полуобмороке, небрежно проводя ладонями по бледной коже, пытаясь прогнать не то приторный парфюм, не то зарождающееся внутри отчаяние. Может… ну их, эти танцы? Эту большую сцену в Главном Театре, эти ракушки-сиденья, этот оркестр, этот вельвет и это золото? Может, стоит бросить всё и пойти на завод, коих в Зауне расплодилось в разы больше, чем школ или больниц? Он обеспечит дочерям будущее, себе — крышу над головой и ночь не впроголодь. Эти мысли манили его, увлекали за собой в мирок, казалось бы, абсолютного идеала. Жизни, в которой не надо страдать, не надо издеваться над собой, не надо каждую ночь задавать самому себе самые отвратительные и неудобные вопросы, не надо врать и стыдиться. Быть рядовым заунским работягой, что в этом плохого? Это жизнь, лишённая всякого цвета, всякого вкуса, всякой малой искры, что заставляет сердце биться, а душу ликовать, вот что в этом плохого. А потому он какое утро подряд обещает себе, что скоро всё наладится, что произойдёт какое-то чудо, что девочки пойдут учиться, а он наконец-то накопит на то, чтобы прийти на пробу в одну из пилтоверских классических школ. И, конечно, ему скажут, что он опоздал, что приходить надо было лет в пять, а он, вон, уже давно не мальчик. Но он попробует. Закроется одна дверь, так значит откроется другая, а если не откроется, то он будет стучаться столько, сколько понадобится. Он никогда не сдавался и не отчаивался. Не отчаивался, когда страшная взрослая жизнь впустила его шестнадцатилетнюю душонку в мир заунского отчаяния, стоило ему только выпорхнуть из грязи и жестокости Дома Надежды. Не отчаивался, когда в угловую комнатёнку, которую он снимал в готовом вот-вот разрушиться доходном доме пришла его первая и так быстро сгоревшая любовь, девчушка его возраста, такая же неопытная и боязливая, расплакалась в дверях, присела на скрипучую раскладушку, уткнулась раскрасневшимся носом в заплатанную майку, говорила что-то невнятно про то, как её выставили на улицу с драной сумкой вещей, просила не выгонять её, захлёбывалась в собственных мольбах, а потом внезапно остановилась, подняла заплаканный взгляд на его изумлённое лицо и не по-детски заявила: — Мне зелейница вчера сказала… у нас… я… у нас, в общем, ребёнок будет. Так вот… как-то. Как? Они же… оно же… не может же такого быть… Никто когда ничему их не учил, не объяснял, не предупреждал и так и не уберёг. Они набирались жизненного опыта сами. Решались, оступались, боялись неимоверно, но каждый раз попросту собирались и шли дальше. В семнадцать лет у него появилась Сара, и в семнадцать он уже бегал через полгорода: с подработки у сапожника домой, из дома — в Заунский театр. Он красил декорации, помогал немногочисленным актёрам надевать дешёвенькие костюмы, подшивал их, когда на то была нужда, убирал весь зал… суетился жутко! Порой наработается до позднего часа и, пока никто не видит, да и выйдет на пустую сцену. Поглядит в тёмный зал, поверит, что среди мрака на него смотрят тысячи глаз, а над его головой горит ослепительно белый свет. Сделает поклон, улыбнётся несуществующим аплодисментам, а потом на бис выполнит ту крохотную связку движений, что он краем глаза усмотрел у местных танцоров. Из вечера в вечер, из недели в неделю, из месяца в месяц. В восемнадцать он уже сам неплохо подбивал сапоги, а потому получал нечто большее, чем полтора гроша на правах подмастерья. Но как бы чудесны ни были каблуки и поношенные сапоги, манили его далеко не они. А потому он старался как можно скорее закончить с ремеслом обыкновенным и прикоснуться к высокому искусству. — Рыжий слёг сегодня, зараза, будешь человеком, подменишь? Какое искусство, такая и высота, конечно, но другого-то он и не знал. Заробел, раскраснелся и чуть не охнул вслух: это его-то на сцену? — Но я же… я слов… — Так а там не нужны особо слова-то! Подойдёшь ко мне, скажешь: «Нонче и день короче!». И всего делов-то. В девятнадцать он мелькал в массовке и пусть никто не смотрел на прозрачного мальчика где-то в третьем ряду актёров, играл он так, словно это были его главные роли. Никаких реплик, никаких танцев и громких песен — ему просто надо было с участием кивать, хлопать в ладоши, сновать туда-сюда с глиняным кувшином, но до того это было захватывающе и увлекательно! Он возвращался домой с изнемождением в теле и улыбкой на лице, каждый раз предвкушал новый день. Тёплое молоко таму, купленное на собственные деньги, отменное мясо какой-то птички, которую его любимая умудрилась утащить с мясного завода, где ей ужасно не доплачивали, детские разглагольствования о делах великих — каких-то там волшебных поро — и мягкое пламя свечи. Что ещё нужно для чудесной жизни? В двадцать он считался лучшим сапожником на Ржавых Параллелях, а в театре на него поглядывали уже далеко не как на мальчика на побегушках, ему поручали такие ответственные роли, которые он и представить не мог: то крикнуть «ура!» на ползала, то изобразить игру на сломанной лютне. Он радовался неимоверно, но, как бы стыдно ни было признаваться в этом самому себе, ему всё равно хотелось нечто другое. Нечто, за чем он с таким упоением наблюдал на репетициях, нечто, что он повторял после каждой смены всё в том же пустом зале перед той же несуществующей публикой. Спина прямая, живот втянут, уверенный взгляд вперёд и… плавность. Наклониться вбок, почти прикоснуться изящными руками к картонному солнцу, сделать оборот, не то пробежать хрупкой ланью, не то проплыть нежным лебедем. Он сам учился растяжке, сам запоминал правильные названия движений, оттачивал их до мастерства, да вот только в одном уступал постоянно — пуантов-то у него не было. В двадцать один он намеревался повернуть свою жизнь к лучшему. Наконец-то появлялись деньги не только на существование, но и на жизнь, и он стремился как можно скорее этим воспользоваться: вот-вот, ещё каких-то пару золотых и можно будет купить тот самый долгожданный букварь. Он с любимой обязательно запишется в школу для рабочих, обязательно научится читать и писать, наконец-то сможет считать не монеты, не мешочки, которые нужно было отдавать за все прелести своего проживания, а такие абстрактные и пугающие примеры в задачах. Но каждый раз эту затею он откладывал: сегодня некогда, в этом месяце большой концерт, в следующем нужны новые декорации… — Слушай, а ты не думал о том, чтобы нам с тобой… как бы… ещё, может, одного ребёнка завести, м? — А мы потянем? — Так мне отличницу производства дали, ещё б не потянуть! — Ну если отличницу… Вот, теперь уж точно не до букваря. Теперь голова была забита новыми планами, новыми обязанностями, новыми необходимостями. И да, это было тяжело, это было невыносимо тяжело, но оно никогда не приносило страдания. Дружная и крепкая семья, вчетвером уж они-то точно любые преграды преодолеют. Обязательно. Это произошло так внезапно, что он ещё долгое время никак не мог осознать, насколько быстро его жизнь перевернулась с ног на голову. Вечер, сумы с рынка на перевес, толпа на станции и тот самый буйный пьяница, что очутился в ненужное время в ненужном месте. Махал руками, мешал людям, и ведь каким-то чудом, каким-то жестоким решением рока очутился рядом с ней. — Вон с дороги, шо тут расстоялась-то? Умом Родди понимал, что он ничего бы не смог изменить, будь у него второй шанс. Что он не успел бы выронить сумки, не успел бы схватить любимую за руку, что виноват не он, виноваты пилтошки, что не удосужились поставить ограждения на станциях, но мерзкое чувство вины не покидало его и по сей день. Зачем вообще они пошли на этот рынок вдвоём?! Она могла бы остаться дома, с детьми, что он, не утащил бы все сумки в их квартиренку? Не утащил бы, так два раза бы сходил, да что угодно, лишь бы она осталась жива! Нижний уровень, изуродованное тело, сырость и протяжный стон от разрывающего сердце неверия. Он стоять-то нормально не мог, всё лежал рядом с ней, умолял судьбу смиловаться, а ведь надо было подниматься с сырого камня, как-то собраться, как-то объяснить Саре, что она больше никогда не увидит маму после двух тщетных попыток придумать лживую историю о том, как она просто задержалась в городе, как-то идти на работу, как-то… жить дальше, словно ничего не случилось? Да, наверное так. Он до сих пор благодарен судьбе за то, что мог с уверенностью сказать, что пусть жизнь его и пошла под откос, случилось это не мгновенно. Конечно, работать приходилось больше, да и душу не покидало постоянное волнение — как же там девочки в комнатах дневного ухода? Но он гнал все страхи прочь, ощущал прилив сил и прорывался через стены препятствий. Подбить сапоги, обрезать кожу, продать неплохие туфли дочке ювелира, ворваться в театр, собирать декорации, размазывать краску по лицу, выходить на сцену и творить. Он знал, что сможет выбраться, знал и верил до последнего, пока его начальница, женщина с лебединой шеей, обвешанной безвкусными побрякушками, не заявила ему о том, что театру урезали бюджет. Ну как урезали… часть разворовали, а второй на всех не хватало. И как бы он ни умолял, как бы ни унижался, с противной её глазам гримасой ни ползал за ней как последний попрошайка на Линиях, решение есть решение. Он — второплановый актёришка, а декорации им и за бесплатно подлатает кто-нибудь помоложе и поглупее. — Папа? Как же стыдно было пугаться, как школьнику, застуканному за непотребством, пряча за спиной бутылку и делая самый трезвый вид на свете. Он ведь сказал Саре что-то тёплое и хорошее, пошутил, как он всегда умел, подождал, пока она уйдёт, сполз по стенке и со всей силы ударил себя кулаком в лоб. И ещё раз. И ещё. Почему??? Почему из всех людей именно он? Что он-то сделал судьбе, чем он заслужил все те мучения, что она посылала ему из года в год?! Детям нужна хорошая жизнь, детям нужен дом, детям нужна еда, детям нужен отец. Он попросту не мог позволить им пройти через ад Дома Надежды так, как прошёл его он, а потому минутная слабость хмельного вечера быстро переросла в бодрость следующего утра: алые шторы, элегантный мундштук и кольца на крохотных лапках йордлихи. Он перешёл из одного театра в другой, через стыд и отвращение. Ну ничего, платят там больше, чем на заводе, а работать придётся меньше. Да и к тому же, он просто будет танцевать, что в этом плохого? Он же всегда об этом мечтал… Он никогда не забудет ту ночь, которая переломила всё. После неё он пришёл домой, уселся на кухню, вывалил на стол целую пачку денег, не притронулся к холодной еде, и попросту смотрел в стену. Стеклянным и абсолютно безэмоциональным, потерянным взглядом. Осознал, проглотил, переборол и понял, что жизнь прежней уже точно не станет (который раз подряд?). И выбор-то у него всё ещё был, но трезвым рассудком он понимал: таких лёгких денег никакой завод не обеспечит. А потому надо стянуть с себя оковы гордости и приличия и стать им — сладеньким мальчиком, что даёт персональные шоу для обеспеченных дяденек и тётенек верхнего города. О-мер-зи-тель-но. Он ведь танцевал, просто танцевал, выполнял свою работу, как ему и положено. Идеальная растяжка, божественная пластика и кокетливая улыбка. Он бы продолжал весь остаток вечера, если бы не она — коренастая женщинка с сигарой в пожелтевших зубах. — Пшшли в комнату. Купюры… он никогда в своей жизни не видел купюры, Дева всемогущая! Ими пользовались только в казино и там, наверху, но только не в низинах Зауна. На каких-то пару секунд он остановился, но тут же опомнился, с привычной плавностью и игрой в сладострастное наслаждение оборачиваясь вокруг шеста. — Я сказала, в комнату. Она схватила его за лодыжку, и он чуть не повалился со сцены, немало шокированный и её напористостью, и её достатком: в доли секунды она очутилась лицом к лицу с ним, вновь доставая веер купюр, уронив пару бумажек ему под ноги, а другие засунув под прозрачную ткань. — Что, привык, что с тобой церемонятся? — Я… — Родди опешил, — я просто танцую, я… — Значит мне станцуешь, если мы друг друга поняли, — она затянулась и выдохнула дым ему в лицо. Родди взволнованно посмотрел на охранников, делавших вид, что они наблюдают за чем угодно, кроме как за женщиной, на которую уставилась половина зрителей зала. — Извините… — Родди вытащил купюры и протянул их обратно. — Я такие услуги не оказываю. Он старался говорить как можно более услужливо и вместе с тем твёрдо. Потупил взгляд, откашлялся и продолжил танцевать, как ни в чём ни бывало. Женщина намёк явно поняла, бросив ненужные ей купюры ему под каблук, спрыгнула с платформы и растворилась в зале. Однако не прошло и пяти минут, как перед Родди появилась Цирцея — главная по гримёрке и Алому Залу, в который Родди старался даже не соваться. — Родди, мадам Бабетта просила подойти. Облажался ты по самые… иди короче, пока не пристрелили. Душа ушла в пятки, но он повиновался, проскальзывая за дорогие шторки в слишком уютный для такого заведения кабинет. Быть может даже приторно-уютный: всё, от ваз до масок на стенах не вызывало у него ничего, кроме отвращения. Собственно, как и сама мисс Бабетта, которая пребывала далеко не в сказочном восторге от его выходки. — Ты хоть понимаешь, что это шериф? — Но она… — Довольно! — Бабетта отмахнулась, нервно пройдясь острыми коготочками по столу. — Благодаря ней Театр процветает! И если она захотела… провести с тобой время… то ты обязан был с ней пойти. А что теперь? Ты опозорил и меня, и всё, что я непосильными трудами строила столько десятилетий! Молчать и кивать. Он умел молчать и кивать, шептать «извините» себе под нос и надеяться, что его не вышвырнут на улицу прямо сейчас: полуголым, изнурённым и без гроша в кармане. — Свои «извините» ей выскажешь. Настойчиво. Но только если это хотя бы раз ещё повторится, — Бабетта прищурилась, дёрнув заострённым ушком, — я сделаю всё, чтобы тебя не то чтоб ни в один бордель не взяли, а… Она не договорила, внезапно сменив гнев на милость и усаживаясь поудобнее на своём троне-кресле. — Я сказала, что ты подойдёшь к ней в двести пятую. Она для самых дорогих клиентов, а потому, Бездна тебе матерью, если только из неё что пропадёт… Всё, и я не шучу, всё вплоть до презервативов, под учёт. Лично посчитаю. Понял? Родди часто закивал, собрался уже благодарить йордлиху за наставления, заторопился, и тут же остановился, как вкопанный. — Постойте… презервативов? Но она же просила тан… ой, так это, значит, не… не танец она заказывала? Бабетта не сдержалась и слегка усмехнулась, цокнула языком и покачала головой — какой же Родди глупый мальчишка! Работает тут уж месяц, а всё никак не поймёт, от от театра здесь одно лишь только название. — Н-но, — его бросило в жар, — я… я не могу! Я… я ж не кобель на улице, мне, я… — Ах, значит, ты у нас такой особенный? Все могут, а ты нет? — наигранно жалобным голосочком пропищала йордлиха. — Ну что же, вот с этим, — лапка достала из выдвижного шкафчика запечатанный в пакет инъектор и упаковку с семью ампулами, — сможешь точно. Но не обольщайся, — она протянула их Родди, — они тоже учетные. Всё, не заставляй гостью ждать. Она должна выйти отсюда в самом хорошем настроении, что ты можешь только представить. Он понял. Он всё понял. В шоке покинул кабинет императрицы этого грязного мирка, через силу прошёл на второй этаж, остановился у самой дальней комнаты, перевёл дыхание, зажмурился и открыл дверь. Вот уж опустела одна ампула, вот сердце забилось чаще, вот к горлу подступил ком страха, быстро сменяемый пеленой бездумной похоти. — Ну что, давай посмотрим, как ты «просто танцуешь», — сигара с одного уголка рта на другой, вальяжная поза и хриплый смешок. — Мэм, я хотел бы лично перед вами извиниться, — Родди поклонился. — Театр чтит таких высокопоставленных гостей, как вы. Я работаю здесь недавно, а потому не знаю всех правил. Но это меня не оправдывает. — Ммм, правда? Так что же ты говоришь так вяло и безучастно? — она привстала с алого шелка кровати, мотнула головой вперёд и опустила взгляд на роскошь ковра. — Мэм, я действительно от всего сердца прошу у вас прощения, — Родди понял намёк и встал на колени. — Я не хотел вас оскорбить и уже сгораю от стыда. Она усмехнулась, подошла к нему, чёртова садистка, специально выдержала небольшую паузу и вытащила ещё одну пачку купюр, немного толще той, что была разбросана по сцене внизу, всё так же развернула веером, отделила одну цветную бумажку своими шероховатыми пальцами, провела перед Родди и уронила к его ногам. — Кто ты? — ещё одна купюра упала перед ним. И ещё одна. И ещё. — Я не танцор, мэм. — Я не спрашиваю тебя, кем ты не являешься, — она закатила глаза и бросила перед ним ещё пару бумажек. — Не глупи, мальчик. Скажи мне, кто ты? — Ж… ж-жиголо, — тихо и не без отвращения проговорил Родди. — Я прошу прощения за свой эгоизм, мэм, Театр выражает вам крайнее уважение за вашу снисходительность и ко мне, и к нашему заведению. Он вспоминал все заумные слова, которые когда-то слышал от высокопоставленных посетителей Театра. — Идиот, — дамочка не без раздражения подбросила остатки купюр в воздух. — Жиголо… нет, надо же! Это звание ещё заслужить надо. Ты, мой дорогой, не больше, чем простая заунская шлюха, коих мы на всё отделение снимаем. Повтори. И он повторил. Тело горело, каждое слово вырывалось через боль, через желание наконец-то перейти от слов к делу. Страшное опьянение, вышедшее из-под его контроля и начавшее доставлять немалый дискомфорт. Он уже не управлял собой, он лишь дышал глубоко и часто, умоляя себя успокоиться и подождать совсем чуть-чуть — скоро всё закончится, уж не вечность она будет наслаждаться каждой секундой, что позволяла ей унижать его. — Какой ты нетерпеливый, — женщинка потушила сигару и вновь улыбнулась, сверкнув своими мерзкими пожелтевшими зубами. — Ну давай, соответствуй, раз так хочется. Поработаешь на славу и каждая бумажка с пола твоя. Но учти, — она подошла к столику, на котором он робко оставил ампулки с инъектором, забрала одну из них и уложила Родди в ладони. — Я очень требовательная, танцоришка. Одной тебе явно не хватит. Одной ему и не хватило. Он привыкнет к этому чувству, обязательно привыкнет, но Дева всемогущая, тогда оно поглотило его с головой впервые. Впервые заставило щиплющее тепло пробежаться от ушей и до кончиков пальцев, разгоняя кровь по всему телу, заставляя задыхаться и разрывая тело избытком острейших ощущений, таких близких к реальным, и в то же время… Ненормальных. Искаженных. Противоестественных. В то утро он сидел на кухне, словно наркоман после первого неудачного путешествия в мир иллюзий, с недоверием взглянул на свой заработок и всё никак не понимал, много это или мало. Для того, чтобы обеспечить девочкам хорошую жизнь? Много. Для того, чтобы оценить его тело и заключённую в нём душу? Непозволительно мало. Мало, много, не важно, ведь теперь уж почти каждый танец имел продолжение, теперь, стоило только его представлению на сцене закончиться, как он без зазрения совести надевал маску лиса, раскрашивал себя во все цвета уверенности и шёл на «показ» — сидел на миловидных диванчиках в окружении искусственных цветов и картин, улыбался каждому проходящему, махал ручкой, кривлялся, как только мог, надеясь, что судьба над ним сжалится. И стоило только этой мысли зародиться в его голове, как он слышал, что Цирцея пробивает «театральный билет» на его имя, читает покупателю базовую инструкцию, по содержанию сокращаемую до «делайте с ним, что захотите, только не убейте». Он не человек. И он даже не вещь. Он — услуга. Он так хотел убедить себя в том, что это не так, проникнуться какой-то невероятной страстью к своему делу, как это делали многие из его коллег, но он попросту не мог. И пусть вскоре всё стало рутиной, пусть он быстро научился улыбаться несмотря на боль и усталость, пусть оскомину набили фразочки, излюбленные постоянными клиентами, каждый поход в комнаты, каждый звук механических птиц, отсчитывающих своей песнью оплаченное время, казался ему пыткой. Через что он только не прошёл! Какие разные лица, какие разные характеры, какие разные предпочтения! Его унижали и его нахваливали, его просили вытворять чудеса заунской акробатики и вместе с тем иногда… — А можно… можно я просто на вас посмотрю? — на щёчках богатенькой студенточки появился густой румянец. — Да! Вот так, не двигайтесь, прошу… Его били и заставляли бить, ему давали в руки нож и верёвку, наручники и перья. Кто-то брал его на целую компанию, кто-то приводил к нему свою супругу или супруга и с довольной ухмылкой за ними наблюдал. Кто-то читал ему стихи, кто-то философские нотации, кто-то смущался и просто просил крепко взять за руку и поцеловать. Один разочек. В щёчку. — Это он! Это всё он, я вам отвечаю!!! У меня никого после театров ваших не было! Это что за отношение к клиентам?! Я сказала, пусть платит за аборт, значит пусть платит! Что я мужу иначе скажу? И такое бывало. И пусть Родди точно знал, что дамочка эта его первый раз в жизни видит, он доставал ту половину своего заработка, что не отобрала йордлиха и покорно отдавал ровно столько, сколько ему приказывали. А как иначе? Послушный и безвольный, из него, словно из холдремского воска лепили любую фигурку по своему желанию, а он смиренно это терпел. Терпел и играл одну и ту же роль. — Родди? Замок отщёлкнул и механические птички завели всё ту же песню, что он выучил наизусть. — Для тебя я буду кем угодно, милый. Слишком игриво и слишком приторно, но покупателям нравилось. А покупатель всегда прав. — Родди?! — Ах, если тебя так это заводит, то- — РОДДИ! — Ну что? Что? — он виновато стянул маску и даже под слоем макияжа было видно, как лицо его заливает стыд. Люк. Старина Люк с аккуратной бородкой. Простак большой души, он был лучшим басом заунской сцены, его знал в лицо каждый работяга, что умудрялся затаскивать себя на представление о фабричной жизни. Это ж он предложил ему играть в массовке вместо вечно хворавшего Рыжего. А сейчас он стоял перед ним, выронив на пол билет и уставившись на него шокированным взглядом. — Родди, как же так-то… почему ты тут? — Люк, слушай, у тебя полчаса оплачено, — Родди принялся за его ширинку. — Давай быстрее, не до разговоров. — Нет! Ты что? Дева, Дева… Родди, это ты из-за этой стервы тут?! Да я, я её… Люк помнил его ребёнком. Да, семнадцатилетним, но ребёнком. Он помнил эти наивные глаза, это желание играть, желание танцевать. Он с любовью наблюдал за тем, с какой бережностью Родди рисовал декорации, как чудесно он красил актёров перед выступлениями, как он отдавался каждой роли третьего плана. Видеть его здесь, среди проституток? Страшное чувство. Невероятно страшное чувство. — Я тут по собственному желанию, — отрезал Родди, — сам сюда устроился, никто меня не заставлял. Люк! — чуть ли не взвыл он, — давай не церемониться сейчас вот, а? — Может… может мне тебе хоть как помочь? — воспротивился Люк, попятившись от него к картине на стене и застёгивая обратно ширинку. — Ты уже помог, билет на меня не бесплатный — на тяжелом выдохе ответил Родди. — У меня всё хорошо… Б-бездна… ну что ты медлишь-то? Т-ты… ты точно не собираешься? — Нет! Ни за что! Я ж не сумасшедший! — Люк всплеснул руками, пытаясь перебороть слёзы. — Родди, мальчик мой, как же ты… боже, что мы все с тобой наделали! Они стояли в неудобной тишине какие-то пару мгновений, но и их было достаточно, чтобы рассказать целую историю одним лишь взглядом. Недоумение, стыд и разочарование против раздражения, усталой пелены изнуряющей работы и абсолютной апатии к высоким вопросам морали. Родди сюда пришёл за деньгами, а не за лекцией по нравственности. — Тогда будь добр, — процедил Родди сквозь зубы, не выдерживая более ни секунды и поспешив стащить с раскрасневшейся кожи кружево. — Отвернись хотя бы. А то я ради тебя полфлакона месива в себя залил. — Д-да, конечно, — Люк и не сразу понял, что произошло, но вскоре быстро развернулся и переключил всё своё внимание на картину. — Я могу уйти, если что. — Нет! — раздался ломаный выкрик за спиной, который вскоре сменился спокойным голосом. — Н-нет, меня иначе отчитают. Цер… Церцея считает. Ты… подожди. Я сейчас… быстро… подожди, подожди чуток… и поговорим. Былая застенчивость и стеснённость, которые он умудрился растерять за время работы в Театре, внезапно вновь нагнали его и, стоило только ненадолго избавить себя от мук очередной ампулы стимулятора, как всё тело внезапно ощутило себя так отвратительно неестественно, так грязно и неправильно, что он молча забрался на кровать, усаживаясь в угол, разворачиваясь лицом к стене и стараясь изо всех сил не смотреть на Люка. Тот самый нескладный подросток, который впервые взял кисточку, чтобы нарисовать деревья для детского спектакля. Их театральный ангелочек — честный, добрый и услужливый. — Родди, тебя тут насильно держат? Ты не робей, я если надо, то такое подниму! Люк собрался с силами и, судя по тому, насколько увереннее и громче стал его голос, Родди понял, что он наконец-то перестал прожигать глазами картину и подошёл поближе к нему. — Нет… — сдавленно проговорил он. — Я правда тут по собственному… — Да какое тут может быть собственное, какое?! — пробасил Люк, перекрикивая механических птиц. Тут он внезапно как плюхнулся на кровать, как всплеснул руками, как схватил его за плечи да развернул к себе со всей силы! — Ты что, совсем умом-то повернулся? Молодая кровь, голова что надо, дети в конце-концов, о них ты не подумал?! А ты торгуешь… — А ты берёшь, — осадил его Родди, вылезая из-под крепкой хватки его полненьких пальцев. — Да вряд ли уж теперь буду, — буркнул Люк, принимая свою неправоту. — Но не место тебе тут, не место. Ты был таким мальчишкой светлым, жизнь из всех же щелей хлестала! Тебе бы на… — Люк, — Родди встал с кровати, нашарил ключик за одной из ваз, открыл верхний ящичек неприметного комода, вытер руки, нашарил зеркало и принялся подправлять свой пострадавший за целую смену макияж, — у нас минут пять осталось, потом у меня клиентка и шоу, поэтому я тебе скажу кратко. Понимаешь, — он бросил зеркальце обратно и с холодом во взгляде обернулся к Люку, — дело тут не в торговле. Это работа, и я за неё получаю нехилые деньги. Девочки на вечерних уроках занимаются, Марта животных таргонских знает, Сара скоро вперёд меня читать и писать научится, они там поют, стихи рассказывают, Сара рисует много, и её все смотрительницы хвалят. Я съехал из угловой, у нас теперь квартирка, пусть и в доходном, но почти наверху и к тому же своя. У меня, Люк, есть своя спальня и кухня! Мы ходим на рынок за свежим, мы мясо едим, девочки недавно щупальца добротные попробовали, а не горечь в чёрном масле. У них игрушки есть, вся спальня в них, и я им каждый месяц ещё беру! А у меня, Люк, есть целая комната под танцы. Я туда станок ввинтил, я прыжки тренирую и головой не в стену впечатываюсь, потому что места много. У меня костюм есть нормальный и духи ионийские. Потому что меня баба пилтоверская на вечер в свет за деньги позовёт, я с ней постою рядом, как собачонка, которую она своим подружкам покажет, а с этого потом и я, и мои дети живём ещё месяц. Мне не надо ни образования иметь, ни рода, просто молчать и целовать ручки её подругам, но сколько я с этого получаю, подумай только! Я в театре был, Люк! Там, на главной сцене, я сидел в золотой ложе, пока меня фруктами холдремскими с серебряного подноса кормили! Я смотрел на самого Пуане Бернара, которого вы все и на афишах-то не видели! Я в Пилтовере без пропуска хожу, меня каждый миротворец знает, и мне открыты те двери, которые тебе и не снились даже. Да, я танцую тут, да, я даю шоу для извращенцев, да, я клиентов беру без разбора, но я этим себе строю хоть какой-то доход. Я в большой балет хочу, Люк, а не на завод станки собирать. Поэтому не надо тут из себя строить великого спасителя со своими поучениями. А хочешь быть святым, так ты лучше прекрати сюда похаживать каждые выходные-то. Собери жену, детей, скажи им, как ты сюда наведываешься то к Лилит, то к Вейлону, то к Марьянне. Повинись, и не приходи больше. А вот это вот всё — сплошной бред напоказ. Механические птички закончили свою чарующую мелодию, а они так и стояли безмолвно. Люк, наверное, что-то точно понял, но мысли оставил при себе. Нашарил в кармане мешок с деньгами, вывалил половину монеток на кровать и, не глядя Родди в глаза, ушёл. За ним тут же заскочила следующая клиентка, вновь треснула ампула, вновь запели птицы, и Родди вроде бы вернулся в свой искусственный образ лиса-обольстителя, но осадок на душе всё равно остался. Ах, что-то он слишком сильно затерялся в воспоминаниях… холодная вода расслабляла и успокаивала, и пусть многие жильцы на неё жаловались, для Родди она была настоящим спасением. В Театре всегда было жарко, и вытянуть эту духоту из себя представлялось пиком блаженства. Он закрутил кран без ограничителя, снял фильтр, без страха его выбросил — деньги на новый-то у него были отложены, вчера ещё купил. Сырые следы на досках и комфорт от чистой и тёплой одежды, что так расслабляла изнурённые работой мышцы. — Папуля? Папуль, а ты какого цвета туфельки хочешь? Стоило ему только осветить уголок комнаты закрытой лампой, что в Зауне считались немалой роскошью, как Сара, явно прождавшая его всё это время, тут же начала заваливать его вопросами. — А вот если мы не выспимся, то никакого! Ты чего шумишь? Быстренько на бочок, и в сон! Туфельки завтра будут. Он прекрасно понимал, что она-то ещё вечером заснула, что бодрости в ней на целый день, но душа всё равно болела каждый раз, когда он думал о том, что ребёнок самостоятельно поднимается в такую рань только из-за его работы. Сара быстро всё поняла, кивнула головой и забралась под одеялко, прижимаясь поближе к мирно посапывающей Марте, ещё не подозревающей, что у неё в руках дремлет целый лягушонок в смешном колпачке! Такая нежная картина, такая искренняя и чистая сестринская любовь… Родди был несказанно рад тому, что он смог её в них воспитать, и невольно улыбнулся перед тем, как потушить лампу и залезть в свой спальный шалаш на долгожданный отдых. У него была возможность поставить сюда ещё одну кровать. Сказать честно, у него была возможность поставить эту кровать и в соседней комнате, которая для этих целей и предназначалась. Но одна лишь мысль о том, что перед каждой тренировкой её придётся двигать, приводила его в такой ужас, что он махнул рукой на эту затею и спал здесь, с девочками. При необходимости расширить пространство для их игры всегда можно было убрать тот добротный матрац, что служил ему кроватью. Сам по себе он был невероятно удобен и, погружаясь в сон, Родди нисколько не жалел о том, что спит тут, а не на мягкой двуспальной кровати, которую он смог купить после своего первого «выхода в свет», и которую девочки просто обожали. Да и к тому же, его пристанище дочки давным-давно облагородили, а потому он спал не на каком-то жалком матрасике с толстым одеялком, а в настоящем «дворце». Да-да, славный принц зауна Род Всемогущий имел целые палаты в виде ненужных кухонных стульев, на которые была натянута простыня, парадными воротами свисавшая с деревянных спинок. Была у него и своя стража — плюшевый мишка Баффи, которого Марта уговорила стать главным рыцарем спальни. В ногах находилась казна — коробочка, вмещавшая карточки с яркими картинками, коллекция камушков, перо какой-то птички из Пилтовера и вырезанные из пакетиков с какао мышата: Марта с Сарой придумали этой семейке имена и нередко разыгрывали для Родди истории из их насыщенной жизни по выходным утрам. Так по-домашнему умиротворённо и до слёз хорошо. Он тушил свечу, протягивая саднящие от ремешков ноги и наслаждаясь их соприкосновением со свежей простынёй, расслабляя уставшие плечи, поворачиваясь исполосованной спиной к своду своего шалаша, утыкаясь лицом в подушку, благодарил Деву Ветра за дарованный ему день и быстро и глубоко засыпал. Утро наступало ровно тогда, когда Сара решала, что папа достаточно выспался. И никакие часы не могли заставить их думать иначе. Когда весь Заун обедал, Родди только разлеплял веки, протяжно зевал, тянулся и медленно приходил в себя. Сегодня же, однако, было особенным, а потому стоило только детской ручонке дёрнуть его за плечо, как Родди тут же вскочил, вылезая из своего чудо-домика на просторы спальни. Убедился в том, что девочки поели, отправил их собираться в сегодняшний поход, да и сам в скором времени к ним присоединился: достал расчёску и просто прошёлся по волосам. Не надо было надевать на них шапочку, не надо было намертво клеить парик, не надо было продевать громадные серёжки в оттянутые уши, не надо было красить лицо и приклеивать уморительно огромные ресницы. Старая рубашка да лёгкая курточка поверх неё — вот и весь сегодняшний наряд. Достаточно прилично, но без вычурности — как-никак, он идёт не к клиентам, не надо привлекать к себе слишком много внимания. Девочки, однако, были одеты заметно лучше него: их маленькие нарядики, безусловно, не могли сравниться с костюмчиками и платьицами пилтоверских детишек, но брал их Родди в верхнем городе, а потому всё — от кружевных воротничков до миловидных бантиков — кричало о том, что на самом-то деле заунские девчонки были чуть ли не променадскими жительницами. Родди помог Марте завязать тоненький шнурочек на бежевых туфельках, поправил Саре подол и поспешил выйти из квартиры. Он торопился к пропускному пункту, что создавал отвратительные очереди на мосту даже в такой, казалось бы, рабочий час. Не хотелось приходить туда слишком поздно и тратить драгоценное время на вздохи в еле-еле ползущей вперёд толпе. На удивление быстро минув мост, Родди оказался перед скучающим мужчиной в форме, который хриплым и безучастным голосом приказал ему предоставить документы, разрешающие попасть на территорию верхнего города. Однако стоило только Родди потянуться за визиткой Театра, как мужчина наконец-то соизволил поднять на него взгляд. Он так увлёкся своей бумажной работой, что и не сразу понял, откуда ему так знаком голос за решёткой. — Род, какими судьбами? Проходи-проходи, не задерживай народ. — Спасибо, Марли! Давай, не загибайся тут. — Ты сегодня хоть выйдешь? — Для тебя, — Родди упрятал документы в карман, — хоть на час раньше. Он подмигнул и прошёл вперёд, тут же напряжённо вздыхая и закатывая глаза. Но ничего, во всём есть свои плюсы. Не работай он у Бабетты, разве пустили бы его сюда, в мир роскоши и беззаботного наслаждения богатством? Он любил Пилтовер, пусть и умом понимал, что не будь его, он и сам, быть может, жил бы сейчас на улице, освещаемой солнцем, дышал бы чистым воздухом, знал бы, что такое снег, морозы, дожди, зелень листвы. Однако, отставив любую грусть и уныние, они с девочками бодро виляли по аккуратно вымощенным улочкам, проходили мимо симпатичных домиков, сочетавших нежность пастельных цветов и строгость геометрических форм. Пилтовер был невероятно светел, и даже его тяжёлый мрамор и местами громоздкие конструкции казались воздушными за счёт своей ослепительной белизны и золотых узоров. Где-то над головой прошумел дирижабль, на главной площади пробили часы. Фонтанчики и оранжереи, кафешечки и зелёные скверчики — всё здесь было так слаженно, так захватывающе и так обидно недостижимо. Пока что. Только пока что. Задорный голос звоночка объявил владелице магазина о том, что к ней наведался гость. И не один, а целых трое! Двое из них со вздохами искреннего детского восторга рассматривали дорогой товар, а один с учтивой улыбкой направился прямо к ней. — Ах, Род, вы всё же решили нас посетить? — улыбнулась дама, сверкая увешанной украшениями шеей. — Я начала волноваться, что вы изменили своё решение. — Нет, нет, — Родди старался подражать её возвышенному тону, что получалось у него с переменным успехом. — Я не могу доверить это дело никому, кроме вас. Притеатральный магазин был, пожалуй, самым дорогим, но он однозначно соответствовал своим заоблачным ценам. Здесь закупался Главный Театр, здесь на заказ делали пуанты для самого господина Бернара — символа пилтоверского балета. И пусть сценой у Родди была его небольшая комната далеко под этим магазином, начинать он планировал не с дешёвки, которая быстро придёт в негодность. Подобную беспечность он мог позволить себе с чешками для тренировок, с платформами для борделя, но никак не с пуантами. — У вас… — дама прошелестела подолом вглубь магазина и принялась перебирать какие-то бумаги, — труппа, случаем, не госпожи Романо? — Нет, — Родди несколько смутился, но причисление к людям столь высокого полёта ему явно понравилось. — Мне же, — поспешил добавить он, — не для выступления, для выступления-то мы потом заказ возьмём. Мне обычные, тренировочные, старые уже поизносились. — Это всё потому, — самодовольно улыбнулась дама, — что вы не у нас брали. Так… тренировочные. Садитесь-садитесь, давайте посмотрим, что у нас есть… Не напомните ли ваш размер? — Сара, Марта, идите сюда! — как только дама удалилась за пуантами, Родди подозвал к себе девочек и усадил рядом с собой. — Я вам что обещал? Цвет за вами. Какие понравятся, такие и возьмём! Самое прекрасное ощущение за столько лет беспробудного уныния и тяжести жизни. Он растягивал каждую секунду этого невероятного удовольствия, словно боялся его спугнуть неправильным движением или лишним словом. И пусть на тех пуантах, что так понравились девочкам, не было лент, которые затягивал господин Бернар перед выступлением, пусть они не отливали золотом атласа, идеально сочетающегося с таким же ярким костюмом главного героя незамысловатого «Рассвета Вселенной», который танцевали чуть ли не каждый месяц на радость публике, пусть на них явно бы не посмотрела госпожа Романо, они казались Родди пиком совершенства. Светло-серые с лёгким зелёным отливом, они выглядели так необычно и вместе с тем благородно, неудивительно, что они зацепили детское внимание. — И что же? Если они вас в чём-то стесняют, я могу подобрать на полразмера боле. Родди не отвечал. Он вставал на пуанты не впервые, но это не мешало сердцу биться с бешеной скоростью: а что если те тщетные полтора месяца, что он провёл, подглядывая за репетициями в театре, давно растворились в прошлом, а мышцы уже всё позабыли? Его же тогда заметили, усмехнулись, попросили не стоять в дверях и дать пройти. Он нацеплял на себя чьи-то старые пуанты, которые их владелец забыл как полвека назад и точно не стремился забирать, понимал прекрасно, что они ему не подходят, но всё равно умудрялся каким-то чудом на них вставать. Раз, два, три, десять, тридцать… Но нет, ноги ничего не позабыли. Ежедневные тренировки и неплохая память с недавними попытками окунуться в мир балета заставили его сползти с белоснежной банкетки, напряжённо вдохнуть и подняться на носки. Такое простое движение, за которым, однако, следовал такой поток эмоций, несравнимая ни с чем эйфория, полное расслабление души и сладостное упоение. После этого момента всё настолько смешалось в его голове, что он опомнился уже задолго после того, как вышел из магазина, бросил взгляд на театр и неспешно направился к мосту. Великая Дева! Наконец-то, наконец-то его, человека, вечно откладывающего жизнь «на потом» сподвигли на столь малую, но столь значимую покупку. Он нёс коробку с новенькими пуантами, пока ему казалось, что несёт он целый живой организм, целую вселенную, прошлое, настоящее и будущее, сосредоточившееся здесь, в его руках. Он отвечал на вопросы Сары, он зашёл в миловидную кафешечку и купил дочерям так симпатично и аппетитно оформленные сладости на длинных палочках, он сводил их на Лунный Проспект и дал им время побегать меж элегантных скульптур, исполинами выросших прямиком из мостовой, но всё это время сознание его словно погрузилось под пелену. Он всё ещё не верил, что через каких-то полчаса он окажется дома, переоденется и встанет у станка так, как всегда мечтал. В собственных пуантах. И пусть он знал, чем придётся за это расплатиться, пусть он понимал, что собьёт ноги в кровь, он шёл на это с полной отдачей делу всей своей жизни. Он не знал, как научится танцевать без единого профессионала в своём окружении, как пойдёт в балетную школу, не умея читать афиши, как пробьётся туда и на какую сцену попадёт, если попадёт на неё вообще. Однозначно не знал. Он просто действовал. От него требовалось всего лишь навсего выложиться по полной, а остальное будущее было в руках его вечной противницы-судьбы. Закончилась игра, стих детский смех, и вот уж он неторопливо шагал обратно к мосту. Его ладонь ощущала тепло ладошки Сары, а та — Марты. Такие счастливые, наивно и беспечно, они взахлёб убалтывали его, спрашивая то про туфельки, то про то, как в них танцевать. И Родди рассказывал, погружаясь в тот водоворот эмоций, в тот подлинный катарсис, который он испытывал каждый раз, когда его выводили в свет и брали с собой в театр. Он впитывал в себя каждое движение, запоминал каждый такт фортепиано, каждую ноту струнных, повторял в своей голове вновь и вновь, до тошноты, пока сцена не прожигала сознание, оставаясь в нём глубоким рубцом, пока не получалось натянуть на себя облегающий костюм, размяться у станка, и повторять, повторять, повторять… И пусть он был не настолько пластичен, как господин Бернар, пусть он не настолько красив, не настолько известен и элегантен, он танцевал от чистого сердца. Вот уж витражи и золотые флюгеры остались за спиной, а голова то и дело поворачивалась вбок, чтобы углядеть игру света на тихих волнах моря. В нос снова ударила привычная остротца заунского воздуха, благородие цветов сменилось на грязную зелень. Но Родди не спешил убегать на станцию, не стремился на антресольный уровень, нет, он повёл девочек меж узких переулков туда, куда его так тянуло сердце. Каждый раз он оправдывался, уверял себя, что обязательно заглянет в то незамысловатое местечко, именуемое книжным магазином, что сейчас у него просто нет денег — одно нужно вложить девочкам в обучение, другим заплатить за их содержание в комнатах ухода, третье подготовить для оплаты за дом, четвёртое потратить на новые фильтры. А пара золотых на многое ещё могут уйти. Оно всё подождёт. Он подождёт. Маленький учебничек с ярко-синей обложкой и крупной надписью «Азбука». Безусловно, он мог зайти в магазинчик после смены, но настолько часто он откладывал свою жизнь «на потом», что боялся попросту не переступить порог магазинчика ни завтра, ни на этой неделе, ни в этом месяце. К тому же, у него была ещё одна неплохая причина заявиться сюда вместе с девочками — как-никак, а вчерашняя щедрость Сары, переполненная детской наивностью и взрослой заботой, никак не отпускала его мысли. — Выбирайте, какие вам нравятся, а я пока альбомы поищу. Помимо книжек в магазинчике можно было прикупить ещё множество мелочей, будь то механическое перо или новенькая чернильница, свитки на любой вкус и цвет, радуга карандашей или мелков. Вот последние-то девочек интересовали особенно, а потому, стоило только Родди договорить, как они тут же подбежали к демонстрационным полочкам: набирать всего и побольше и тут же проверять это на лежащей рядом бумажке. Несмотря на несметное количество товара, магазинчик не отличался большими размерами, а потому с ним легко управлялся один человек, сейчас стоявший меж высоких шкафов и следивший за тем, чтобы дети ничего не утащили. Родди эту осторожность понимал и, как бы ни хотелось сказать, что ничего подозрительного в его девочках быть не может, он молчал. Положил на коробку сначала один альбомчик, потом другой, немного поразмыслил и взял третий: на дольше хватит. Мялся долго, неуверенно шёл вперёд, бегающим взглядом проходясь по бессмысленным символам на обложках и с каждой секундой нервничал всё сильнее — девочки-то уж скоро закончат свой спор о том, какой цвет красивее и примчатся к нему, с нервным покашливанием пытавшемуся из всех ярко-синих книжек найти ту самую. — Извините, — он всё же не выдержал и обратился к продавцу, средних лет мужчине в причудливом монокле, — а вы продаёте буквари? — Да, конечно, — с хрипотцой протянул продавец, — вон там, в детском уголке. Отвлекаясь от надзирательства над Мартой и Сарой, мужчина последовал к полкам, расположенным у самых окон. Там, среди сказок и небылиц, карточек с числами и стопок промокашек, стояли и серьёзные книги: «Первые шаги в математике», «Кто живёт на Рунтерре» и «Удивительный мир моря». — У вас какая школа? Променадская или здесь? Разница невелика, но в Променаде народ требовательный, они чаще такое советуют, — мужчина пробежался пальцами по полке и достал приличных размеров книгу. — Тут не только буквы, сразу и числа, и слова, в конце тексты для чтения по слогам есть. А вот этот, — он быстренько нашёл ту самую синюю книжку, о которой Родди и слышал, — можно и здесь использовать. В принципе, такой выдать должны, но не всегда хватает, поэтому лучше возьмите. Он точно ваш будет, никаких пятен да вырванных страниц. Родди аккуратно отложил коробку и альбомы на витринку с глобусами и взял протянутые ему книги. С умным видом листал страницы, пока внутри нарастала паника от осознания того, что на каждом развороте ему понятны лишь картинки, цифры да редкая буква «Б», которой изящно подписывалась хозяйка борделя. — Так что, какая школа у вас? — учтиво отвлёк его продавец. — Я могу посоветовать вашим девочкам что-нибудь ещё для первого года обучения. — У н-нас… — встрепенулся Родди, ощущая, как краска заливает его лицо. — Это… это не девочкам. Это, — он понурил голову, со стыдом глядя на продавца исподлобья, — мы не очень давно переехали снизу, и… это… для меня. Родди знал, что виноват в этом не он. Виноваты его родители, отдавшие ребёнка в приют сразу после рождения, виноваты сотрудницы, которые не учили детей грамоте, виновата система, не обязывающая их это делать, виноват кто угодно, но только не он, тонущий в водовороте рутины, бесконечной работы и необходимости одному следить за двумя детьми. И вместе с этим, стыд душил его каждый раз, когда Сара читала по слогам, а он смотрел в маленькую книжечку, которую им выдали в доме дневного ухода и понимал, что не может прочесть ни буквы. Что он не знает, что написано в билетах, которые покупатели берут на него в борделе, что он не мог прочитать, что было написано в контракте, который он подписал какой-то закорючкой, обрекая себя пахать на мисс Бабетту до самой смерти. Сейчас, застыв в оцепенении и абсолютном позоре, он пытался сказать хоть слово, но не мог. Он чувствовал себя преступником — это он, такой взрослый лоб с двумя-то детьми покупал сейчас букварь? И как он собрался по нему учиться, в одиночку? Какая вечерняя школа возьмёт человека, который основу дня торгует телом в местном борделе? Кто вообще осмелится его учить? Ох нет, Родди был готов провалиться под землю. Осознав, что он поставил Родди в неловкое положение, продавец нервно кашлянул, но, не желая смущать своего покупателя ещё сильнее, быстро обратил его внимание на противоположные от детских шкафы. — Есть неплохие учебники для вечерней школы, в них всё то же самое, что и для первого года в Променаде, но тексты несколько посерьёзнее. Есть конкретно по специальностям примеры. Вы кем работаете? Этот вопрос прошёлся по Родди раскалённой молнией и его лишь сильнее бросило в жар и смущение, но он тут же собрался, быстро находя ответ: — Я актёр театра. Эпизодический, — поспешил добавить он, чудесно зная, что актёрам первого плана обязательно нужно было уметь читать. — В основном танцую, но иногда и разговорные роли второго плана есть. Мелочи. Судя по спокойной реакции продавца, его враньё было принято им за чистую правду. — По искусству ничего нет, в основном ведь для прифабричных школ всё производят. Вы уже наметили, в какую собираетесь? — уловив готовое сорваться с губ Родди «нет», продавец не дал ему ответить и тут же продолжил. — Не волнуйтесь, если не уверены, ничего страшного. Ну что вы, что вы, ну не нервничайте вы так, все ведь с чего-то начинают! Смотрите, — он говорил максимально жизнерадостно, стараясь, однако, не звучать снисходительно перед и без того готовым сгореть от стыда Родди, — очень хорошая школа есть при химзаводе. Туда могут взять даже если вы не останетесь у них работать, главное только заранее об этом предупредить. Если вы пораньше их об этом спросите, то место вам точно найдут. У них обычно книги просят самим брать, на выдачу мало осталось, поэтому советую взять вот это, — он дал Родди увесистую книжку с химтековскими символами на обложке, — здесь есть абсолютно всё. Первый раздел как раз для начинающих, там от букв до текстов материал есть, а потом начинается и орфогра… и правописание, и грамматика и пу… как знаки препинания на письме расставлять. А если можете себе позволить, — он присел, вытаскивая с нижней полки ещё один учебник, — то есть ещё такая книга по математике. Это вам на все пять лет хватит. Остальные либо выдадут, либо скажут, какие взять, придёте ко мне, и я вам всё наберу. — С-спасибо, — смущённо пробормотал Родди, всматриваясь в страницы, которые перелистывал перед ним продавец. — Считать-то я более-менее умею. — Здесь не только счёт, здесь и логические задачки есть, и для училища подспорье хорошее, если вдруг наметите. Но я не давлю, — он захлопнул книгу, — раз не нужно, то… — Нужно! — почти выкрикнул Родди и вновь жутко сконфузился. — Давайте тогда вот эту, — он кивнул головой на учебник по математике, — для химзавода книжку, и девочкам для променадской школы. Родди поднял коробку с пуантами, выдохнул нервно, то и дело проигрывая в голове мысль о том, как он зря пришёл в этот магазин и как сильно он опозорил и себя, и своих детей. — Не беспокойтесь, — обнадёжил продавец, заворачивая книги в упаковочную бумагу, — это совершенно нормально, особенно если вы так недавно переехали. Было бы ненормально, не открывали бы школы для рабочих. Вам совершенно нечего стыдиться. Поверьте, — твёрдо повторил он, когда Родди вместо «спасибо» выдал непонятный комок звуков, — вы всему научитесь, и придёте сюда за высокой литературой. Родди хотел в это верить. Продавец говорил намного мягче, с большим пониманием и широкой душой, совсем не как в самом начале их диалога, когда он решил что Родди привёл сюда своих детей, чтобы лишний раз что-нибудь увести. Взяв деньги и за цветные карандаши, и за мелки, и за краски, он положил пару кисточек в подарок и ещё раз посмотрел на Родди не со снисхождением, не с высокомерной насмешкой, а с участием и надеждой на свет в жизни, казалось бы, абсолютного незнакомца. Они обменялись краткими «спасибо» и каждый продолжил свой день — продавец так и дальше почитывал старую книжонку, а Родди, чуть приободрившись, шёл домой с верой в будущее. Он мечтал, мечтал с реализмом, понимая, что сказок не бывает, а чудеса встречаются уж чересчур редко, но вместе с тем, эта маленькая мечта позволяла ему не сдаваться. А потому, придя домой, он быстро переоделся, словно дитя сел на пол и принялся разбивать пуанты. Окончательно их подготовив, он надел их и ещё с пару минут просто глядел на то, как прекрасно они смотрелись на его ноге. Для него они были даром богов, чем-то абсолютно из иного мира, смыслом всей его жизни. Он шикарно помнил, как на них вставать. Каждый шаг, каждое движение, каждый поворот и каждый вдох, он помнил их наизусть. Образы, выжженные в его сознании… он повторял за мужчинами в своей памяти, он оступался и пробовал вновь, и вновь, и вновь… День за днём, ночь за ночью. До работы и после работы, любая удобная минута, любая спокойная секунда. Он стирал штукатурку макияжа с лица, умывался, делал глубокий вдох и любая усталость сменялась уверенностью. Он не придумывал отговорок, не откладывал тренировки на потом, он просто вставал на пуанты и делал то, для чего был рождён. Раз за разом. — Папочка, а тебя очень любят в твоём театре? Сара рисовала в своём любимом альбоме, не то кошечку, не то лисичку — не определилась ещё. Она любила наблюдать за отцом, пока Марта ещё спала, а он уже изо всех сил тренировал новые программы, которые старался запомнить после каждого раза, когда очередная богатенькая дама выводила его в свет. — Да, лучик мой, не без этого. А что? — Знаешь… — Сара отложила карандаш и посмотрела на него мечтательными глазками, — я хочу быть как ты. Актрисой. — Ну уж нет. Он сказал это так быстро, что чуть не потерял равновесие. Его ответ можно было понять, слова ребёнка пробуждали столько воспоминаний о шоу, о клиентах, об отвратительном отношении. Но… она же ребёнок. Она же слушает истории о том, как папа играет в настоящем театре настоящие роли. Она думает, что папа — лучший в мире актёр, что его узнают на каждом шагу потому что ни один спектакль не может обойтись без него. А потому Родди вздохнул, отошёл от станка и погладил Сару по голове. — Понимаешь, лучик мой, в Зауне сложно чего-то добиться. Тут и сцена маленькая, и доски скрипят. Даже я не хочу тут оставаться. Вот однажды мы с вами переедем в Пилтовер, и я начну работать в их театре. И вот тогда-то, Сарочка, ты сможешь пойти в местную школу, а если уж так случится, что ты захочешь на сцену, то там и научишься. Но только не здесь, хорошо? — А мы точно переедем в Пилтовер? Сара спросила, вновь глядя на свою рыжую кошечко-лисичку в альбоме. — Точно. Точно, моя хорошая. Он дорисовал животному смешные усы и лисичка окончательно превратилась в такую уморительную кошечку, что Сара тут же рассмеялась. — Вот и славненько, моя дорогая. Нарисуй-ка ей ещё подружку, а папа пока продолжит, ладно? Он вновь подошёл к станку, она вновь принялась за рисунок. Жизнь шла своим чередом. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ