Op. 20, Act II No. 10

⠀ Дни превращались в недели, недели — в месяцы. Он отдавал себя танцу, а потом, словно по щелчку пальцев, надевал очередную маску и ускользал из своей квартирки в храм разврата. Так было и в этот раз. Синий, серебряный, изумрудный — химические вспышки по всему клубу, зал заполнила музыка и все взгляды обратились на него. Он не церемонился. Он никогда не церемонился. Холод шеста, разгорячённая кожа, драгоценности одежды на теле, роскошь макияжа на лице, он сиял, словно ярчайшая комета. Один оборот, второй, он не утруждал себя, он парил, поднимался и опускался так легко, будто бы не существует никакой гравитации, будто ноги его опущены в нежность воды, а не в жёсткие ремни высочайших каблуков. Электрический разряд, манящий, завораживающий и абсолютно неприкосновенный. Ровно до конца первого выступления. Он сам не знал, зачем пошёл в этот чёртов клуб. Будто бы работы в Театре не хватало. Бабетта договорилась с владельцем какого-то мутного заведеньица на Нижних Линиях, отослала своих лучших танцоров, а он и не стал противиться. С одной стороны, это отбирало у него драгоценное время со своими детьми, с другой, тут неплохо доплачивали и к тому же, позволяли ему танцевать, а не ублажать каждого клиента, что выкупал на него билет. Он уходил в комнаты в глубине клуба только с теми, кто умудрялся засунуть ему под одежду побольше денег, и это давало ему немалую передышку. Иллюзию важности, образ дорогого мальчика, который имеет право выбора. Право судить, кто его со сцены сорвёт. И наплевать, что исход один и тот же. Иллюзии всегда прекраснее реальности. Стихала музыка, уходили клиенты. Он оставался один, договаривался с охраной и проводил остаток своего свободного времени на сцене, танцуя, пока его не начнёт клонить в сон настолько, что придётся поневоле возвращаться домой. Таким раскладом он был доволен, и у него всё более чем получалось уже как пару-тройку недель, пока не объявился он. Бармен, которому судя по всему было нечем заняться, и он после целой ночи разливания напитков умудрялся ещё и убираться. Выклянчил себе ведро и швабру за лишние гроши и сновал туда-сюда после смены, мешая ему запустить проигрыватель и репетировать. И ведь не станцуешь при нём — хозяин не разрешал пользоваться новомодной дорогой аппаратурой, и делал Родди это втайне ото всех. Если охранник был с ним за одно, то от этого типа можно было ждать чего угодно. — Вы не беспокойтесь, я тут приберусь и уйду, да… да… Странный мужчинка… Итан, кажется так он представлялся ему, когда они впервые познакомились в этом мерзком клубе. Всё в нём было как-то не так. Говорил он всегда только на «вы», с акцентишком верхних, да и с повадками, не особо от них отличающимися. Вместе с этим выглядел он хуже, чем жители шахтёрского городка в Сточных Ямах. Кожа, натянутая на кости, нездоровая бледность и выдранные куски волос явно не сочетались с его манерами, и Родди только гадал, что это за удивительный человек, поразительная смесь самого высокого и самого низкого. Размышлял-размышлял, а потом отмахивался: мало ли, может какой-нибудь махровый наркоман, из Променада скатившийся сюда, такой золотой молодёжи там расплодилось с лихвой. Не его дело, сами разберутся. Он лишь ждал, когда этот шест с маской смерти на лице прекратит маячить перед его глазами и уйдёт, позволив ему включить проигрыватель и отрепетировать очередную партию, которую Родди так стремился натренировать до недостижимого идеала. Но в этот раз он сидел на сцене в тишине уж подозрительно долго. Смотрел на часы, вздыхал, нервно ударял пальцами по покрытию и не понимал, как вообще можно настолько долго убираться. Услышав, что любой малейший шум в дальних комнатах прекратился, он закатил глаза и подошёл к двери. — Хей, мужик, ты… — стоило только Родди заглянуть внутрь, как его покинула всякая усталость, и он отпрянул, — ох Дева, ты живой? Эй? Мужик?! Возиться с трупом ему хотелось меньше всего. Он подбежал к недо-бармену, потряс его, приложил пальцы к шее, проверил, бьётся ли сердце. Бьётся… Слава Жанне, бьётся. — Мужик!!! Как тебя там… Итан? Итан!!! Итан, вставай давай. Итан? До этого они почти и не разговаривали, так, переглядывались пару раз, да обменивались парой слов, когда Родди неимоверно хотелось выпить, а Итан, напрочь забывавший о том, что сотрудникам в рабочую смену наливать нельзя, готовил для него пару-тройку коктейлей. Сейчас же он стоял не за неоновой стойкой, поражающей красотой обвивающих её труб с искрящейся на разный манер жидкостью, нет, сейчас он лежал в луже грязной воды прямиком у дивана, на котором каких-то пару часов назад Родди отрабатывал свои законные золотые. — Ты чего? Живой вообще? Итан на вопрос Родди лишь только кивнул. Трясущимися руками он попытался себя поднять, но безуспешно: через каких-то пару минут его тело рухнуло обратно. Родди к такому зрелищу привык, с раздражённым вздохом подсаживая его на диван. — Давай уж начисто, дружище. Колешься, куришь, нюхаешь? Что у тебя там, сколько и насколько перебрал? Я ваш люд знаю, если ты тут откинешься, всем проблем только будет. Лицо Итана исказилось в отвращении и он бодро закачал головой, отмахиваясь и пытаясь проговорить хоть что-то. Собравшись с силами он посмотрел на Родди с такой неприязнью, что в приглушённом алом свете ламп оно казалось каким-то особенно потусторонним, чуть ли не призрачным. — Воды… с сахаром. Пожалуйста. Он еле-еле прошептал эти слова, и Родди не сразу его понял. Ноги его, однако, работали быстрее головы и, пока он всё ещё соображал, что происходит, руки быстро наполнили стакан и кинули в него совсем немного сахара. В принципе, Итан вполне себе выглядел как кто-то, способный упасть в голодный обморок, но его пилтоверская манера вести беседу всё никак не давала Родди покоя. Такой человек, здесь? Драит полы, разливает алкоголь и ползает перед людьми ниже себя по статусу? — Держи, держи, вот. Ты до чего себя доводишь, так и помереть же можно! Родди чуть смягчился, и его наигранно-развязанный тон, который он нередко использовал в общении с сотрудниками клуба, начинал сменяться настоящим, приятным и несколько мягким голосом. Итан пил, кашлял жутко, трясся как тростинка, да и выглядел так же — на него все работники клуба смотрели, как на ходячий труп, а не на человека. — Слушай… — Родди уселся рядом, слегка поддерживая Итана со спины, — тебя может покормить чем? Или хоть до дома довести? Итан закрыл глаза и тяжело выдохнул, отставив стакан на потёртый вельвет дивана. Взор его обратился к веерам и лампам на стене, и ещё пару минут они алыми бликами играли в отражении его широких зрачков. Он устало взглянул на Родди и прошептал. — Я из Муравейника. Туда отовсюду ход есть. Мне… домыть надо. Я потихонечку. Вы не против? — он немного подождал, а потом добавил. — Простите, если я так медленно всё делаю, у меня сыну пару месяцев от роду, а денег нет, я везде, где дают, работаю. Прошу, дайте мне домыть, платят пусть и гроши, а на еду ему… вы… я… — Не оправдывайся. Всё нормально. Родди его прервал, с пониманием кивнув и оставив Итана с его ведром и грязной тряпкой. Дети всегда были его слабым местом, и Родди было без разницы, врёт этот тип или нет, ему совесть не позволяла выталкивать Итана на улицу в такой поздний час. А потому, решив, что Итану в ответ хватит доброты душевной не рассказать о несогласованном использовании музыкальной аппаратуры, Родди отправился обратно в главный зал. Он снял парик, включая свет в главном зале и забираясь на сцену. Точёная фигура мелькала между шестами, пальцы перебирали только-только появившиеся в Зауне виниловые пластинки. Он не мог прочитать ни одного названия, но уже по цветам знал что и как долго можно прослушать на каждой из них. Зелёная, красная, синяя… музыкальный калейдоскоп, и из них ему нужна лишь она. Кислотно-розовая, содержащая такую жутко пошлую музыку, что танцевать под неё соглашался только он, но Бездна побери, как же хорош был её темп. От размерности до тональности, он знал, что она ему подходила. А потому он выворачивал звуковой регулятор на максимум, надевал пуанты и, всё ещё не остывший от рабочей смены, разминался и пропускал пару музыкальных дорожек, пока разрабатывался манипулятор да приходила в строй игла громоздкого проигрывателя. Но стоило только ему услышать первые ноты тех самых песен, как он забывал о том, что мир вокруг него существует. Меж декорациями сцены, он лебедем выходил в самый центр, освещаемый единственным алым прожектором, который он специально наводил на сцену, и начинал… Это было чудо. Чудо, которое он творил из раза в раз идеально, отдаваясь песне полностью, чистотой души и пластикой тела. Она была не человеческой, и даже не кошачьей, как ему часто говорили пропитые работницы клуба. Кристально чистая вода, податливый воск, раскалённый водопад мягкого стекла над пламенем, он был воплощением движения как такового, идеальным примером того, почему человеку в принципе был дан дар танцевать. Он так легко взмывал в воздух, так аккуратно приземлялся, умудряясь не задеть шесты сцены, словно танец его был настолько простым, а он сам — легче пера, лишь следующий зову музыки и такому страстному, такому горячему порыву донести через танец то, что нельзя сказать словами, что нельзя написать кистью или же отразить звуком. Это был рай. Абсолютная гармония тела и души, прямиком в заунском клубе, на деле-то являющимся публичным домом. — Это… партия морского принца, так ведь? Родди не сразу понял, что всё это время за ним наблюдали. Только сейчас он зажмурился от света прожектора, снял пластинку, которую манипулятор проигрывателя учтиво поднял из основного устройства. Он снимал её, ощущая как медленно возвращается усталость, как глаза прикрываются от изнурённости, а в голос возвращается привычная раздражённость. Он хотел съязвить что-то в ответ, но тут же остановился… — А ты откуда знаешь, что это? Итан слабо улыбнулся, так слабо, что казалось, что швабра, сжатая в бледных трясущихся руках, держала его, а не наоборот. Он сделал пару шагов, приглушил свет и присел на сцену. — Смотрел, так, на своё девятнадцатилетие, доводилось. «Сказ о семи сиренах», партия морского принца, танцует… — Итан зажмурился, пытаясь вспомнить имя, — Бернар, в общем. Только аранжировка у вас, скажу я честно, уж совсем оригинальная. С остринкой эдакой, заунской. Не сказал бы что пошлой, но нечто в ней необычное всё же есть. Раскрепощённость, если позволите. Лёд был расколот, и Родди усмехнулся, стаскивая с ног пуанты и усаживаясь рядом с Итаном, своим худощавым плечом помогая ему не упасть в обморок. — А ты… — тут он задумался и через себя выдавил уморительную попытку в вежливость, —… вы, да, откуда вы? В смысле, это действительно… — Я верхний, — Итан избавил Родди от необходимости что-либо отгадывать и додумывать. Своего происхождения он не стеснялся, но и на показ не стремился выставлять. Зачем хвастаться потерянным золотом? Не желая растягивать вечер ещё больше, Итан вздохнул, но всё равно не смог не предаться воспоминаниям о таком близком и недавнем былом. Он был здесь чужаком, благородным волком, потерявшим своё величие на территории шакалов, к быту которых теперь привыкал и в которых постепенно превращался. Но сердце и душу было не подменить, сколько не ряди его в обноски, а Родди — в дорогие костюмы. Бедный богач и богатый бедняк, сейчас между ними была такая огромная пропасть, и финансовая, и культурная. Однако человек имеет удивительное свойство: в минуты крайнего отчаяния, на самом дне, он умудряется снять с себя маску и открыть себя настоящего, видеть другого человека не противником, а родным братом. Так и они сейчас, в низинах мира из стекла и металла, разговаривали душой, а не маской. Без тщеславия и зависти. Верхний и нижний город. — Не поверите, но я раньше по театрам только и ходил. Музыка, драма, балет, даже и не знал, что для кого-то это может быть недостижимой роскошью. Так, мелочь на выходные. А потом столько всего в жизни произошло. Что случилось, что не случилось. Вот я тут и очутился. И понял, что гитара без двух струн и голос станочника это, в какой-то степени, тоже великое искусство. Он поморщился, отмахиваясь и качая головой. Находясь в состоянии сна наяву, Итан то и дело закрывал глаза, в конце-концов зевнув и без зазрения совести просто сползая на сцену всем телом, как на самую мягкую в мире кровать. Последние месяцы, он только существовал, а не жил. — Хорошо вы танцуете. И на вот этих вот, — тяжёлые веки поднялись, и Итан одним лишь взглядом указал на шесты, — и балет. Хорошо… Я бы вас посмотрел на нашей главной, наверху, и это я говорю вам абсолютно искренне. Дав изнуренному мужчине возможность хоть сколько-то отдохнуть, Родди принялся убирать следы своего минутного величия: на место вернулись пластинки, проигрыватель был приведён в привычную позицию, выключена вульгарная подсветка. Невидимая вуаль занавеса опустилась, опустился и сам танцор, нависая над Итаном и полушёпотом его пробуждая. — Хей, хей… вставайте, — он усадил его, позволяя открывшимся глазам хоть сколько-то привыкнуть к тусклому свету после недолгого сна. — Меня, кстати, Род зовут, но можно просто Родди. Вы ведь Итан? — Да, а что? Они поднялись, и Родди проводил Итана до барной стойки, где через упирания и отказы налил ему сок и дал старые солёные орешки, для успокоения души бармена кинув за них монеты в кассу. — Вы говорите, ребёнок у вас малый, так что уж вы настолько убиваетесь-то? Весь день работаете, а потом за нами ещё подтираете Бездна знает что, самому порой противно. Жена-то, наверное, сутками вас не видит, вон как извели себя. Пауза. Родди понял, что сказал он явно что-то не то, но не знал, насколько. Стакан с соком дрожал в руках, и Итан выдохнул, стараясь не смотреть танцору в глаза, но взгляд его в одно мгновение стал настолько пустым, настолько стеклянным и невероятно далёким, будто бы он смотрел не в пол, не на нижние уровни, а прямиком за пелену реальности, в самую бездну. Это состояние тревожной тишины рассеялось так же скоро, как наступило, и жизнь снова вернулась на худощавое лицо. Сделав ещё один глоток и съев последние пару орешков, Итан достаточно быстро собрался с силами. — Нет её. Жены, в смысле. Умерла. Так вот бывает, знаете ли. Ребёнок есть, а жены нет, — он засмеялся, но смешок этот был настолько натянутым, нервным, дрожащим. — Вы только не подумайте злого, с ребёнком есть кому сидеть, но… да хотя что это я, зачем вам это? — он отмахнулся и принялся мыть за собой стакан, натирая его до былого блеска, а про себя сгорая от стыда за минутную слабость. — Работаю помаленьку. Ничего, вот отдам долги, он хоть подрастёт, мальчонка мой, в смысле, и заживём. Ой как заживём! Родди были очень знакомы эти мысли. Точь в точь, слово в слово. Он сам так думал. Так думала половина Зауна, бесконечные воды грязного океана, верившие, что завтра жизнь будет лучше. Вот только завтра было в будущем, а каждый день наступало настоящее, мрачное, полное падений и неудач. От утра до утра, на том и держался здесь каждый. Молчаливо переодеваясь и выслушивая эти наивные речи, Родди в конце концов попросту не выдержал. Они были слишком похожи для того, чтобы не помогать друг другу. — Итан, ты… — Родди сам не знал, зачем ему эта благотворительность, но замолкать было больше нельзя, а потому он продолжил через силу. — Ты читать умеешь? У меня предложение есть. Конечно, он умел. Какой невероятно глупый вопрос! Родди ведь даже и не знал половины от его жизни! Не знал, что перед ним стоит философ, человек с золотым свитком, полученным в Академии от самого старика Хеймердингера и остальных чуть менее известных и менее пушистых умов. Итан знал как говорить о жизни, как на неё смотреть, как её вкушать, он писал стихи, он писал книги, он давал чтения в садах и парках на культурных вечерах. Но в Зауне это пригодилось лишь на заводе, где ему охотно отдавали работу с документами в отделе кадров в качестве одной из сотен подработок. — Я просто вот что подумал… может, ты меня научишь? Я в борделе работаю, а потом здесь. Я тебе после смены в клубе платить буду, — руки нашарили в сумашке толсто набитый кошелёк, и Родди без колебаний всучил Итану ценные купюры, которыми в Зауне пользовались крайне редко, разве что в казино. — Так нормально будет? Половина, фактически, впустую уходит и мне вертаться будет, но зато удобно: ты заходи за час до смены к нам в бордель, и бери на меня билет за половину от суммы. Мы поучим, а потом вдвоём сюда пойдём. И тебе деньги будут, и мне грамота. Конечно Итан не отказал. Не мог отказать. Голодающий и отдающий все деньги на смесь для своего младенца да на оплату огромнейших процентов за несметные долги, он был рад любому грошу, только пилтоверская гордость ему не позволяла ползать за ними по грязи нижних уровней наряду с павшими просящими. Он привык зарабатывать свой достаток. Умирать, но зарабатывать. — А на кой тебе грамоту знать? Я без суда, мне интересно просто. Раз ты без неё столько лет живёшь, да хорошо живёшь, к чему утруждаться? Он позволил себе этот вопрос, когда они выходили из клуба и садились в подъёмник. В столь ранний час улицы были невероятно пустыми даже для такого густонаселенного города, как Заун, и его пейзажи из окошечка кабинки казались особенно тоскливыми и застывшими во времени. На улицах спали бездомные, кто порознь, кто, как часто делали дети, кучками между выброшенных ящиков и бочек. В редких домах вернувшиеся с ночной смены рабочие зажигали свет, засидевшиеся любители не спать, наоборот, сдавались и гасили его, погружаясь в мир грёз на каких-то три часа. Спокойствие. Лишь шум заводов, лай собак и смех уставших проституток, сопровождающих загулявшихся баловней судьбы из Променада, любящих спускать свои деньги на рулетку, выпивку и прочие шалости, казавшиеся им пиком опасной жизни. Сблизившись за какой-то час, Родди и Итан откровенничали без причин, без корысти, просто так. Излить душу в полупьянстве усталости и забыться. А потому Родди вздохнул, переводя взгляд с огней города обратно на бледное лицо Итана и проговорил: — Знаешь, я вот танцевать хочу. Не просто в клубе, как ты видишь, а так, чтобы девчонки мои смотрели на меня на афишах и радовались, какой у них отец, — задумчиво улыбаясь, Родди на секунду представил себя на сцене, но огонь в его глазах так быстро погас. — А отец пока, вон, только на бордельных бумажках крупным планом: снимай на сколько захочешь да делай с ним, что в голову взбредёт. У меня жизнь простая: унижай, издевайся, бей, коли вздумается: йордлиха за нужную сумму любые грехи отпустит. А кости не бревно, срастутся, если надо. Я подо всех ложился. А хочется встать. Подъёмник остановился. У них была лишь одна минута перед тем как платформочка автоматически двинется дальше, и Итан спешно вскочил, поспешив было ступить на свой уровень и проковылять к виднеющемуся с самой станции Муравейнику, как Родди его остановил абсолютно внезапным вопросом. — У тебя сына как зовут? Немного помедлив и несколько опешив, Итан всё же промолвил: — Вандер. — Красивое имя. Очень. Хорошая жизнь у мальчишки будет, мне почему-то сейчас так показалось. А у меня… а у меня девочки, я тебе ведь не говорил, как их зовут. Сара и Марта. Славненькие. Он просто это сказал. Зачем-то. Итан не ответил, на это сложно было ответить. А потому через несколько секунд кабинка дрогнула, проскрипев от облегчения, рычаг дернулся, и Родди медленно отправился наверх, в роскошь более чистых уровней и богато обустроенных квартир. Станция казалась меньше и меньше, одна лишь фигура спешно отдалялась от неё на выход. Он молчал, молчал, и вдруг сорвался, перевешиваясь через окошечко и громко прокричав: — Я ему погремушек с игрушками куплю, слышишь? Всяких, чтобы радостно было в комнате, чтоб ему хорошо стало! И одежды куплю! И еды вам! Только принеси завтра перо с тетрадью! Слышишь? Махни, коль слышишь! Крохотная фигурка остановилась, поднимая голову на эхом доносящийся крик, устремила взгляд наверх и помахала ему рукой. Так Родди и научился читать. ⠀ ⠀