despair

Невыносимо. Приплюснутый к холодному асфальту, он думал о том, как попытаться убедить себя бороться. Вспоминать мать не хотелось, лица знакомых смешались в ничто, никто из них не казался чем-то , ради чего можно было продолжать жить. Он вспомнил вдруг свои дурацкие стремления, но все они полыхали алым пламенем сжигающей боли, любовно рисовавшей лезвием рисунок на каждом сантиметре его кожи. У него не осталось ничего, лишь слабый протест, вымученный и вынужденный. Но даже он не был настоящим. Он почти не слышал криков набежавшей толпы, голодной до его крови, до перекрученного тела, до сломанных костей. Мир понемногу мерк, и лишь тихий плач, кажется детский, оставался мимолётной связью с ним. Жаль только, что он так легко был готов со всем попрощаться. Ведь у него вроде были какие-то цели, громкие порывы, рвущиеся за пределы его тела и здравого смысла, желания. Какая смехотворная глупость. Он не чувствовал страха, лишь какое-то нездоровое предвкушение. А глаза начинали закрываться. Бороться против смертельной сонливости было почти невозможно. Она уносила в старый забытый сон. Он чувствовал как мягкость пустоты обволакивала его тело, делая неосязаемым. Он больше не чувствовал боли. Ему ведь кто-то хотел что-то сказать сегодня утром? Или он хотел Мысли затухали, он сливался с тьмой, переставал быть собой. Блаженная пустота. Но ведь кто-то хотел сказать ему что-то правда? Грубое прикосновение на его плече, злобный выкрик, полный ненависти. Памяти больше не было, лишь далекое изображение, прокручиваемое в пустом зале, сопровождаемое шумом помех. Это ведь смерть не так ли, потрясающе.

***

Шото чувствовал себя неуютно. Он никогда не видел академию полностью пустой. Даже задерживаясь надолго после занятий, он заставал группы таких же как и он студентов, на усталых лицах которых, продолжала блуждать лёгкая беззаботность, и лишь взгляд суровой уверенности доказывал, что они далеко не простые дети. В их мире жестокой конкуренции, привитой с детства, порабощенные коммерцией,все они были лишь дешёвой побрякушкой, нагло протянутой рукой капитализма. С самого детства он мечтал покинуть этот лицемерный аукцион, но вот незадача, за него предложили слишком большую цену. Неестественная отчуждённость академии, в которой Тодороки чувствовал себя единственным живым человеком на километры безграничного одиночества, настораживала. А подступающие сумерки, делали ее ещё более устрашающей, отчего Шото поежился, продолжая медленно бродить по коридору. Он тщетно пытался вспомнить, зачем сюда пришел в такой час. И вдруг, понял, что совсем не помнит, как вообще здесь оказался. Копаясь в воспоминаниях, Тодороки наталкивался на пробел, силясь заполнить который, вызывал лишь всполохи невыносимой головной боли. Его начинала беспокоить собственная дезориентация, но ещё больше то, что оправившись от изоляции в собственных мыслях, он вдруг осознал, что топчется на месте. Небольшой коридор, который можно преодолеть за пару тройку минут, теперь был невообразимо длинным. Каждый шаг Шото, лишь удлинял дистанцию до следующего перехода. У парня задрожали руки. Но выдрессированный годами разум не позволял панике взять бразды правления. Шото решил немного ускориться, пока не перешёл на бег. Он бежал долго, пока не выдохся. Затравленный от подступающего страха рассудок, продолжал бороться, не желая признавать очевидного. Коридор не кончался. Он почти обезумел, когда на его плечо легла чья-то рука, грубое прикосновение было чем-то балансирующим на грани ужаса и надежды. — Сегодня в восемь. И не вздумай опаздывать. Сегодня неподходящий день для смерти. — Алые глаза смотрели с неподдельной ненавистью, а на губах застыла неестественная улыбка. — Бакуго, — облегчённо сказал Шото, — ты не представля... Но парень его не дослушал, толкнув Тодороки в плечо, он порывисто пошел дальше. Оправившись от недоумения, Тодороки побежал за ним, но массивная фигура отдалялась быстрее, становясь не четким пятном пространства. — Бакуго, подожди. — Крикнул Тодороки, пытаясь бежать быстрее. Но Бакуго исчез, а он даже не приблизился к нему. — Что происходит? — крикнул от отчаяния Шото, но бежать не перестал. Он шел долго, потом срывался на бег, потом снова шел, но ничего не менялось, коридор удлинялся. Но Шото не мог позволить себе остановиться. Он продолжал, чувствуя невыносимую усталость и грузность своего тела. Пока на плечо не легла чья-то рука, грубо сжимая то. Шото успел испугаться, но лицо Бакуго с неподдельной ненавистью и неестественной улыбкой успокоили его. — Бакуго. Объясни, что происхо... — Сегодня в восемь и не вздумай опаздывать. Сегодня неподходящий день для смерти. — Отчеканил Кацуки, толкая Шото, но тот повис у него на руке. — Остановись, Бакуго, остановись! — кричал он. И тот послушался. Неуклюже застыл, бездумно глядя в пространство, а потом со всей силы ударил Тодороки. Парень от неожиданности упал на пол. В голове резко потемнело, и когда Шото пришел в себя, Бакуго исчез. Ужас уже было не так просто преодолеть, задавить какими-то здравыми мыслями. А какие они могли быть? В голову лезли лишь фантастические теории или самые типичные предположения. Он спит? Это какой-то дурацкий нескончаемый сон? Или он попал под действие какой-то причуды? Или он в симуляции? Что черт возьми происходит? И тут есть Бакуго. Но что-то в нем отталкивало, вызывало чуть ли не ещё больший страх или даже отвращение. Он был словно неумело сшитой куклой, его ли подсознанием или чьим-то ещё. Шото схватился за голову, пока не почувствовал на плече грубое прикосновение. Он разберётся, он остановит Бакуго, и попытается выбраться отсюда. —Сегодня в восемь и не вздумай опаздывать. Сегодня неподходящий день для смерти. Почему он так странно улыбается? — Остановись, — Шото заламывает его руки, но Кацуки легко выбирается и продолжает идти, совершенно не обращая на того внимания. Его взгляд стеклянный, смотрящий сквозь. Лицо не меняет своей эмоции, застывшая маска, не более. Точно мертвый. — А ну остановись, и прекрати меня дурачить! — Все отчаяние вырывается в удар. Шото бьёт сильно, не щадя эту странную копию Бакуго. А тот даже не дёргается, лишь на секунду замирает. А потом продолжает идти. Шото хватает Бакуго, откидывает в сторону, и пытается активировать причуду, чтобы приморозить его, черт возьми, к полу. И понимает... У него не получается. — И не получится. Только не здесь, — вдруг говорит Бакуго, и на секунду его лицо становится живым. А потом он просто исчезает. Животный страх. Но даже он не сильнее отчаяния. Оно сильнее всего, оно порабощает даже самую крепкую волю. На двадцатое появление Кацуки, Шото даже не обратил внимания. На пятнадцатый раз он перестал считать, хотя рефлекторно у него это получалось, вот к концу подходил двадцать первый. Он шел, пытался сломать стены, выбить окно, но все было тщетно. И наконец он перестал идти, перестал даже думать о том, что происходит, и как это остановить, чувствуя необычайную свободу от своего решения сдаться. — Этим мы и отличаемся. — Вдруг услышал он. — Я бы продолжал бороться, даже сейчас. А ты мог бы бороться, только зная, что победишь. Шото обернулся. Кацуки нигде не было. Но голос звучал, словно он был рядом. — Вставай и иди. Продолжай. — Это безумие. Но через какое-то время Шото встал. Грубое прикосновение, сжатое плечо, Тодороки не шелохнулся. — Сегодня в восемь. И не вздумай опаздывать. Сегодня неподходящий день для смерти. Кацуки должен был идти, подчиняясь замкнутому в одной сцене сценарию, но он стоял. Смотрел на Тодороки, и тот впервые за это время увидел эмоцию на его лице. Тоска, смешанная с насмешкой. — Но ты умер. — Что ты несёшь? — Ты умер Тодороки. Просто вспомни. Скрип шин, крики людей, ужасная боль. — Ещё так глупо. Ты умер даже не на поле боя. — Но вот так незадача, ты умер, скованный незаконченным делом. Поэтому не видать тебе блаженного небытия. Тебя ждёт вечный коридор. Какова перспектива? —Это ад? —Это хуже. —Я ведь должен был встретиться с тобой, не так ли? — Шото обречённо закрыл глаза, чувствуя, как в нем наливается гнев. Страшный гнев. В такие моменты он напоминал себе отца или чокнутого брата, как будто что-то из этого было лучше. В такие моменты он был бы не прочь, почувствовать, как нежная плоть воспламеняется в его руках, превращаясь в мягкий пепел. Такие моменты он старался заблокировать в себе отвращением и стыдом. Но гнев страшная черта всех Тодороки, и возможно, нечто молекулярно-родственное когда-нибудь победит в нем. — А в тебе есть что-то от садиста, — зловеще улыбнулся Бакуго, —может, это и к лучшему. Потому что перспективы у тебя, скажем так...— он поиграл бровями. — Либо быть узником коридора либо... — Либо, — вскричал Тодороки, хватаясь за последнюю крупицу надежды. — Либо стать узником жизни. А ты ведь так легко готов был с ней попрощаться. Так не терпелось? — Черт возьми! - не выдержал Шото хватая Бакуго за грудки. — Что это ещё за вздор?! — Приятно слышать свое имя, и как приятно получить твою душу наконец-то, — по кошачьи улыбнулся Кацуки, мягко поглаживая Шото по крепко держащим его руках. Парень в отвращении их расцепил. — Как приятно получить то, что от меня однажды ускользнуло, руками того, благодаря кому и ускользнуло,— захохотал он. Его смех отскакивал от стен прямо в черепную коробку, вызывая боль. Шото упал на пол, держась за голову. — Так что же ты выбираешь? Я не дам тебе тут заскучать, только ты примешь свою участь, смиришься в своем отчаянье, приду я. Либо ты будешь барахтаться в существовании, только вот незадача. — Кацуки приблизился к Шото, хватая того за волосы. — Тогда тебе придется как-то его поддерживать. Тебе нужна будет чужая боль, чтобы заглушить свою собственную. Ведь ты умер, Тодороки Шото. Тебе больше не скрыться от боли. Ты должен платить. Кацуки смеялся. — Если бы только этот урод не назначил тебе встречу. — Он поднял лицо Тодороки. — Что же он хотел сказать тебе? И почему для тебя это было так важно? — Что за херню ты городишь? — Шото вдруг взвыл от ещё большей волны боли. — Прекрати..это.. — Ты ещё смеешь требовать? Это теперь твое нормальное состояние, привыкай. — Кацуки схватил его за горло. — Ты даже собственную мать не вспоминал, а его вспомнил. Интересно, не так ли, — Бакуго сжал сильнее, надавливая на кадык, и Тодороки задохнулся. — А теперь ты злишься, может даже ненавидишь его. — Заткнись. — Отчаянно захрипел Тодороки, пользуясь последним вздохом. — Лучше бы ненавидел, — Бакуго отпустил его, жадно глотающего воздух. — Не волнуйся, ты скоро к этому придешь. Ведь ты ещё не знаешь, что тебя ждёт.