despair

Большое заблуждение людей состоит в том, что они глупо полагают, что к боли можно привыкнуть. Так считают скорее самонадеянные гордецы или те, кто никогда не сталкивался по-настоящему с сильной болью, которая кромсает все нутро. Спектр боли разнообразен, в отличии от удовольствия, она сама может быть чем-то приятным, этакий сладкий уничтожительный мазохизм. Но настоящая боль — это что вспарывает каждую нить, не умеющей сопротивляться ей, плоти. Каждая ничтожная часть мучительно ноет, пульсирует наливающейся мукой. Не остановить эту зверскую агонию, не отвлечься, она открывает для тебя все новые грани непрекращающегося мерзкого страдания. Стоит только привыкнуть, как неминуемо увязнешь в ещё более невыносимом всплеске. Шото был из гордецов, считая, что у него иммунитет к боли. По крайней мере, он знал, что это такое. Он помнил, как валялся на полу, задыхаясь от собственного бессилия. Тело по-особенному ныло от быстрых и сильных ударов. — Ну и слабый мальчишка. Вставай — огромная фигура бездушного великана возвышалась над ним. А он чувствовал себя таким маленьким. Маленьким и ничтожным. Но самое худшее было, когда врывалась мать. Ее громкие рыдания раздражали это подобие человека. Видеть, как он ее бьёт, куда мучительней, и собственная боль на миг угасала, и тогда Шото вставал, чтобы снова упасть от точного удара в голову. Но в затихающем сознании продолжали звучать страшные крики матери. Он боялся просыпаться, потому что боялся не найти ее на другой половине постели, всю израненную, кое-где с запекшейся кровью. А собственная голова следующие сутки разрывалась от каждого невинного поворота шеи. Мысли путались, он иногда не понимал своих действий, и барахтаясь в океане бессознательного, его тело слаженно отыгрывало свою роль. Потому что по-другому нельзя. Позволить себе рассеянность, показать свою боль, он не мог. Ни к чему хорошему это никогда не приводило. Немой укор и затаенная ненависть, подслащенная долгом материнства, в глазах мамы была тому доказательством. «Это все из-за тебя. " Невысказанные слова, но в каждом резком холодном движении, неконтролируемой попытке сделать больно, в голосе с приторной нежностью, в отдалении, чтобы ненароком не прикоснуться, он слышал их. Шото помнил, как в слепой дикости метался на сырой холодной кровати. Кожа горела, зудела изнутри, и он чувствовал, как где-то совсем рядом воняет варенным мясом. Оно лопалось, сочась кровянистым соком, а глаз настолько сильно нервировало, что он тихо поскуливал в кулак. Он вспоминал лицо матери. Каково это чувствовать бремя вины за то, что родился? — Какой же ты ничтожный и слабый. Просто пустое место. И мамаша твоя, чертова ненормальная дура. — Грозная фигура немного покачивалась. — Не прячься, мелкое убожество. Шото вздрагивал от каждого слова, замирая в самом темном углу своей комнаты. Все пространство сжималось до размеров кукольного гроба, и он почти, ощущал, как кто-то забивает в него гвозди. Он закрывал рот ладошкой, чувствуя, как громкий вздох отчаяния готов вырваться из его лёгких, тем самым выдавая его. Чудовищно огромная тень нелепо кружилась по его комнате, Шото даже отсюда чувствовал горький запах коньяка, почти смешавшегося с противно кислой вонью желудочного сока. — Шото, ну, же, сынок выходи, — ласковый тон и мерзкое увещевание. Шото давился отвращением. И вдруг смех. Волосы рванули так, что он почти услышал, как заскрипел скальп. Падение на пол, нос пронзило болью. Что-то соленое попало в рот. — Ну, вот я тебя и нашел. Понравилось прятаться? — Заломанные руки и тяжёлая нога на спине. А потом треск рвущейся пижамы. Все это казалось ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Каждую внутренность будто сжимали стальные острые тиски, Шото мог лишь корчится на полу, дергаясь в звериной безысходности. — О, ты думаешь это невыносимо? — лицо Кацуки двоилось перед опухшими глазами. Острые зубы остервенело отрывали ошмятки плоти, кости сами по себе разрывали соединительные ткани блестящих органов. — Ну как? — Нечто с лицом Кацуки похлопало по щекам Тодороки. — Я, наверное, даже понимаю, почему ты так желал умереть. — Это…не так. — Сжав зубы, прохрипел Шото. Тело начало неметь, а глотку сжало что-то так сильно, он жадно пытался вздохнуть. Царапал кожу, надеясь выиграть хоть один маленький вздох. — Разве? Мне показалось, ты видел, что там была машина. По крайней мере, в первый раз. — Бакуго задумчиво пожевал губу. — А ведь твоя жизнь была сплошным унижением. Поруганную ещё с детства гордость удалось собрать по кусочкам, склеить в желаемый образ, но что-то жалкое и мерзкое все равно в тебе осталось. Что-то от чего не отмыться, правда, красавчик. И это что-то не обмануть, не прополоскать через воодушевляющие монологи разума. Кацуки дотронулся до Шото. Он услышал свой крик со стороны, противный вой загнанного животного, с которого уже потихоньку начали сдирать шкуру живьём. — Прекрати, прекрати, умоляю — кричал Шото в беспамятстве, словно нелепую молитву. — Я больше не могу. Я хочу жить. — Как будто так будет легче. — И Кацуки отпустил его. Почти неосязаемое облегчение сродни немыслимой роскоши. Шото мог снова дышать, не забивая лёгкие битым стеклом. — А ведь я даже не старался. Ты такой слабый. Даже неинтересно — Кацуки захихикал. Молочная кожа с оттенком спелого персика вдруг покрылась гнилостными волдырями. Он приобнял еле дышащего Тодороки. Нежно провел липкой рукой, размазывая гной по лицу. — Чтобы жить, надо платить, Шото. Болью или кровью. Кровью или болью, дорогуша, не меньше. — Хочешь жить, так возненавидь их всех. Каждого. — Шото слабо попытался отстраниться, но рука провалилась в мерзкую жижу. Его замутило, бешеный ужас и отвращение клокотали где -то в груди. — Так будет проще. Он знал, что своей мольбой обеспечил себе приговор. Правда, какой он ещё не знал. Неопределенность не всегда что-то страшное, это пластилин в руках фантазии в череде бесконечных вариаций. Но Тодороки был уверен, что надеяться на что-то хорошее, сверх безумия, ведь все, что его ждёт чавкающая бездна. Тяжёлая неизбежность начавшаяся с его рождения, не закончившаяся даже после его смерти. — Возненавидь. — Голос, полный садистской заботы все ещё звучал в его голове, пока смердящая слякоть растекалась по коридору, тонущему во мраке. Он долго падал, словно камень, брошенный кем-то из любопытства в бездонный колодец бытия. Он не знал, кто он, и лишь обрывки чьих-то фраз долетали до него в этой абсолютной пустоте. Он не мог заткнуть эти перешептывания, ведь они напоминали ему, что он жив в своем неостановимом падении. Он слышал рыдания, которые из тихих всхлипов, превращались в какофонию надрывающихся криков. — Он был таким хорошим, я не могу в это поверить. — Он был моим лучшим другом… Мне безумно тяжело. — Это просто невозможно, вы говорите он мертв? — Мой мальчик… — Я должен признаться в том, что был чудовищем. — Братишка умер, какая жалость. Безликие фразы, что они значат? Как их много, этих несуразных слов. Когда-то Слово было богом, пока не стало сосудом для нищих чувств. Сколько их, дырявых контейнеров, из которых не вывалится лишь огромная куча человеческого лицемерия и желания обмануть себя. И вдруг… — Что за херня? Вставай, засранец. Ты кое- что мне задолжал! Вставай! Ты не можешь…не можешь умереть. Грубый надломленный голос, в котором он улавливает что-то донельзя знакомое, что-то, что… — Вставай, Шото, опоздаешь же, — парень подрывается на постели. В беспокойстве озирается по сторонам, натыкаясь на улыбчивое лицо Мидории. Радость пьянит его голову, все это был лишь дурацкий сон. — Мидория. — говорит Шото так, будто не видел друга целую вечность, и парнишка настораживается. — Тодороки, ты какой-то слишком бледный. — мямлит Изуку. — Ерунда, не бери да головы — Тодороки встаёт с кровати и волна чудовищной боли пронзает его тело.