despair

— А ты думал, я пошутил? — Бакуго оскалился. Его рубиновые глаза горели безумием. Он восседал на кровавом троне, возле которого валялись человеческие останки. — Тебе не скрыться от меня. Единственный способ убить меня, да силенок не хватит. Или не меня. — Он безумно захохотал. Шото корчился у него в ногах, сжав свою голову, в которую вливали раскалённый свинец. — Отпусти меня. — Молил Шото. Его пальцы шкрябали по затвердевшей багровой земле. Сломанные ногти кровоточили, но Шото упрямо пытался подняться. — Отпустить? Да ты небось смеёшься, я только получил тебя обратно, — Кацуки с напыщенным высокомерием поднялся, пиная кожаным ботинком ослабленного Шото прямо в солнечное сплетение. Парень подавился стоном, безвольно падая. Он чувствовал, как что-то острое пробило грудь, разлетаясь там царапающими осколками. — Молись, отродье, я хочу слышать твое отчаяние. — Кацуки непринужденно поправил алый галстук. — Не получишь — побелевшими губами выплюнул Тодороки, пытаясь снова встать. —А наша вечеринка становится интереснее. — Кацуки рассмеялся, опустившись к нему на корточки, он больно схватил Шото за подбородок, сжимая челюсть. Тодороки взглянул на него с ненавистью. — Вот этот взгляд мне нравится. Я ведь был так щедр к тебе. Так плати Шото, плати кровью за свой выбор. — Достал, придумаешь что-то еще? — Яростно прошипел Шото, не раскаиваясь тут же за свою дерзость. Бакуго погладил его свободной рукой по щеке, разъедая кожу прикосновениями. Шото зашипел от боли, пытаясь вырваться. Но Кацуки держал крепко. Усилив хватку, он усмехнулся хрусту ломающихся лицевых костей и звериному вскрику. — Как же приятно получать то, что однажды ускользнуло. Ты вернёшь мне всё и всях сполна, и сверху добавишь.

***

Шото открыл глаза. Рядом мирно попискивал аппарат и он с облегчением вздохнул. Очередной кошмар. Только фантомное ощущение сильных рук и отчетливая боль в челюсти рождали маленькое подозрение, проворно вгрызающееся в здравый смысл. Он поднялся на постели, пытаясь отвлечься будничными мыслями.Завтра его готовили к выписке. Шото вспомнил счастливого Мидорию, которому сообщил об этом. Он приходил каждый день, радостно щебеча о делах в академии. Шото обычно не слушал его, погруженный в свои мысли, но компания друга успокаивала, а его воодушевленный трёп, был как включенный телевизор в одинокой комнате. Он отвлекал от насмешливого голоса, поселившегося, как змея, в пустыне его разума. Он все про него знал, но был точно не тем внутренним голосом, который обычно озвучивал его мысли. А чем-то инородным. Чем-то пугающим, ведь с каждым днём он становится громче. — Бакуго какой-то странной в последнее время. — Иногда Изуку и сам увлекался собственной болтовней, говоря уже не для Тодороки, а для себя самого. Шото прислушался. — Тихий, отстраненный, совершенно на себя не похож. Я волнуюсь за него. Шото сжал простыни до побелевших костяшек, по телу пробежала дрожь. Мидория замолчал, обеспокоенно глядя на друга. — Все в порядке? Шото кивнул, сглотнув: — Да, все отлично. Продолжай. Слушать про Бакуго было чертовски невыносимо, но в то же время почему-то так необходимо и волнующе. Кошмары наложили свой отпечаток на восприятие Шото, и возможно, увидь он Кацуки, он бы даже вскрикнул или дёрнулся в его присутствии, но он был бы все равно рад. Наверное. Вот только Бакуго не пришел. Не то чтобы должен был. Не то, чтобы Шото это задевало, но осознавать этот факт было отчего-то неприятно. — Точно все хорошо? Может, позвать врача? — Изуку дотронулся до его руки. — Не нужно. — Тодороки мягко погладил его теплые шершавые пальцы, переплетая их со своими. Мидория покраснел, но руку не убрал. Шото прошел к окну. Лёгкий сквозняк гулял по палате, щекоча продрогшие ноги. Жёлтый фонарь подмигивал ему дрожащим светом, пока за стенкой раздавались хрипящие стоны. Медсестра, как-то обронила, что там лежит обречённый, последняя стадия рака, при которой не помогает ни обезболивающие, ни новомодные методы лечения, ни причуды. Вместе с их телами эволюционировали и их болезни. Шото горько усмехнулся. Он чувствовал близость с этим человеком, потому что понимал всю его боль и с содроганием вспоминал, какой она может быть. Обойдя небольшую палату, Тодороки забрался обратно в постель. Завтра он вернётся в академию и все станет, как прежде. Застарелая усталость окутала его тело приятной ломотой. Он улёгся поудобнее, незаметно для себя погружаясь в сон.

***

Шото не видел отца слишком долго, что успел даже отвыкнуть от отвращения, которое перетекало в испепеляющую агрессию при одном упоминании о его персоне. А сейчас он стоял напротив с глупой озабоченностью на ненавистном лице. Когда-то давно Тодороки нашел универсальный способ хоть немного успокоить бурлящий котел внутри себя, потому что накинуться на отца не позволял ни этикет, ни недостаточные навыки против этой тупой, но сильной громадины. Может, его собственная жажда стать сильным героем была отрефлексированным и социально адаптированным желанием убить отца. Кто знает. Но картины убийства этого ублюдка, стабилизировали нервную систему лучше, чем дыхательные практики, это уж точно. Способ работал. — Как ты себя чувствуешь? — Сезон тупых вопросов начался. Шото обошел его стороной, грубо проигнорировав. За спиной раздался грустный вздох. Тодороки готов был воспламениться, потому что это казалось единственной возможностью справиться с сжирающей его ненавистью и проклятым раздражением. " Да, правильно. Злись, наполняйся ненавистью. Он ещё смеет вздыхать, так будто одного раскаяния достаточно, чтобы сейчас делать из себя жертву, этакий несчастный отец, настоящий страдалец, который пытается всеми силами искупить свою вину. Его крови будет не жалко." — Подпишите, пожалуйста.— карикатурный мужчина заискивающе протянул листок бумаги и ручку подошедшему Старателю. Тот размашисто расписался, возвращая бумагу счастливому врачу. — Спасибо. — Буркнул Старатель, устремившись вперёд, нагоняя Шото. — Тебя завести в академию или домой? — Нет у меня никакого дома. Они спустились на второй этаж. Старатель не пытался возобновлять разговор на радость взбесившегося Тодороки. Только позади слышались его громкие шаги. Шото ускорился, стараясь скрыться от одного присутствия этого человека. Если его можно было так назвать. "А ты вспори ему брюхо и проверь. Заплатить такой кровью будет не жалко, ну же Шото. Шото вздрогнул, не обратив внимания на минимальную волну боли, пробежавшую по телу. Он боролся с нарастающим голосом в голове, жаждущим разорвать его голову, чтобы предстать перед всеми воплоти. " Пора платить, пора платить Шото. Выбирай. " Шото глупо приложил к ушам руки, пытаясь заткнуть этот вой. "Боль или кровь." Когда до выхода оставались считанные шаги, Тодороки наконец осознал слабую боль, медленно ползущую по спине. Она усиливалась, как и запредельный шум в черепной коробке. Кто-то проехал на коляске, обгоняя его. Шото уже ничего не видел перед собой, все сливалось в один нечеткий блик, и лишь взъерошенные белые волосы впереди казались чем-то настоящим. Мгновенная радость узнавания вернула осознанность. — Бак.. Парень на коляске обернулся, звериный оскал и налитые кровью глаза, в которых плескалась жажда боли. Его боли. В подступающей тьме закрывающихся глаз, Шото с особым вниманием следил за его заляпанной кровью рукой, медленно приближающейся к нему.

***

Бакуго обернулся. Пронзительный крик раздался в академии, натянув нервы, как надломленную стрелу. В моменты опасности, он всегда рассчитывал на свои рефлексы, разбуженные инстинкты, а на слабый разум, поддающийся страху даже слабой надежды никогда не было. Но сейчас, когда он пробежал почти километр по собственным ощущениям, но так и не пересек слишком короткий для его интенсивных движений коридор, то поистине ужаснулся. Он остановился, чувствуя вязкость слюны, собравшейся во рту, свое сбившиеся дыхание и тяжесть в горящих лёгких. Испуг. Он был напуган, но идти не перестал. Все это какой-то очередной дурацкий сон, да? Очередной кошмар, один из тех, которые скармливало ему подсознание с избытком в последнее время. Но он был слишком осознанным, а происходившее казалось слишком реалистичным. Бакуго даже пощипал себя ради приличия, ощущая неприятное жжение. — Что это блять все значит?! — выкрикнул он в пустоту, слыша, как возвращается к нему его голос поша эхом. Привычный коридор академии, который тянулся длинным вагоном в бескрайних просторах. Ни звука, никого и ничего. Бакуго готов был поклясться, что никогда не видел его таким пустынным, словно давно заброшенным. Солнце сияло призрачным блеском, тянулось сквозь толщь стекла, и Кацуки подошёл к нему, наблюдая вход академии, наглухо закрытые ворота, и линию городу, ползущую в летнем зное. А ещё этот крик. Но как бы он бежал, ни назад, ни вперёд, он никак не мог покинуть пределы очерченного его подступающим безумием тесного пространства. Да, коридор был обширным, но Бакуго казалось, что с каждым его движением стены неуловимо сжимались. Это все казалось каким-то бредом, может, это действие какой-то причуды? Нападение лиги? Холодок прошёлся по спине, страх, который он упорно игнорировал, разгорался дикой паникой, подначиваемой собственной беспомощной растерянностью. Лига тут, бесполезный мешок ты дерьма. А ты не можешь выбраться из тупого коридора, словно маленький ребенок. Какой слабый и ничтожный Кацуки Бакуго. Кацуки сжал кулаки, стараясь отогнать мысли, от которых сводило зубы. Потому что это правда да? Уверен, Деку или Тодороки легко бы справились. Уверен, что Деку или Тодороки никогда бы так глупо не попались в руки Лиги. —Захлопнись, а! — Прошипел Бакуго, вновь подходя к окну. Второй этаж, отлично. Придется выбивать. Он напряг вспотевшие ладони, призывая мощь из недр собственного тела. Но искр и взрыва не последовало, что на мгновение выбило его из без того шаткого равновесия. А что без причуды уже не можешь справиться с жалким окном. Кто ты вообще без своей причуды? Бакуго попытался ещё раз. Ничего. Но медлить нельзя было, и он обрушился на окно собственным телом, ошеломленно глядя на цельное прозрачное покрытие, из которого издеваясь смотрел в ответ миролюбивый пейзаж. Ха, ты даже на это не способен. Что ты встал, иди! — Кацуки, что ты здесь делаешь? — Позади раздался слишком знакомый голос, и он стремительно развернулся с позорным облегчением. Слишком бледный Тодороки стоял посреди коридора, обыкновенно спокойный, но смотрящий вскользь непривычно зло, с припрятанными на дне холодной безучастности укором и отчаянием. - Что... — Ужас захлестнул Бакуго без остатка, когда он проскользнул по искореженному телу, с вывернутыми руками и ногами, которые волочились за ним, оставляя полосы крови. Белая рубашка наливалась алым пятном на груди, и Тодороки кренился, словно падая. Он пытался урвать каплю равновесия, выкручивая пережеванные конечности с отвратительным хрустом. — Тебе здесь не должно быть, что же ты натворил. — прошептал Тодороки. Подорвавшись на постели, Кацуки долго вглядывался в темноту, пока в его сознании все ещё звучал полный боли крик. Я схожу с ума.

***

Врачи подкрадывались к нему каждый час в ожидании очередного припадка. Следовала череда одних и тех же вопросов, на которые Шото вежливо выстраивал шеренгу неизменных ответов. Все, словно предвкушали, что ему станет хуже, но ничего подобного не происходило. Шото посмотрел на пустующее место, где некогда стояла капельница, удрученно вздохнув, продолжив блуждать по палате. Он проходил ее маленький периметр, отсчитывая шаги, сосредотачивался на воспоминаниях. Но ничего не понимал, кроме собственного страха. Ему давно перестали вводить обезболивающее, даже после того, что случилось. Когда он вот вот готов был переступить стены больницы, вернувшись в собственную жизнь. В чем дело? Почему тогда Шото чувствовал боль? Вдруг Шото замер. Что если... Что если он чувствовал боль только за пределами больницы? " О, ты почти близко. Думай дальше. Продолжай. " Но почему? Шото ведь перестали вводить обезболивающие? Может, здесь есть человек, купирующий боль, и его облегчение следствие его причуды? " Какая глупость, Шото" Дверь вдруг отворилась, и в помещение вошла уже знакомая темноволосая девушка. Она все так же опускала взгляд, подходя ближе. — Как вы себя чувствуете? — Вопрос набил оскомину, но Шото не мог позволить себе нагрубить. — Хорошо. — Думаю, вам можно прогуляться. — проговорила она, сглотнув. Шото никогда не был близок в понимании других людей, он и себя не шибко понимал, но сейчас вдруг почти осязаемо чувствовал чужое напряжение, которое неприятно оседало на коже смущённой скованностью, от которой хотелось бежать. — Как тебя зовут? — вдруг вырвалось из уст. Девушка подняла голову, как от громкого оклика, и они встретились глазами. Шото стало неприятно от того, сколько нескрываемой неприязни и отвращения было сконцентрировано в мерцающих топазах. Он уже видел подобное. Так смотрела на него мать, когда плеснула кипяток в его лицо. — Камелия. — После продолжительной тяжёлой тишины ответила девушка, отвернувшись. — Я привезу коляску. — Но я в состоянии двигаться. — Возразил было Шото, но девушка уже вкатывала ее, стоящую за дверью в ожидании. — Отлично, тогда вы можете самостоятельно в нее сесть. — Девушка указала ладонью на его место, и Шото вдруг расхотелось спорить. Но вид инвалидной коляски будил внутри страх. То ли из-за недавней галлюцинации, то ли из-за чего-то ещё, что он никак не мог нащупать. Шото плюхнулся на гладкое сиденье. Он пытался понять, как двигаться, но руки девушки легли позади, и коляска начала свой неспешное движение в веренице громкой больничной жизни. Они молчали, и Шото погружался в свои мысли, в которые вновь пробирался чужеродный голос. " Она красивая, да? Даже очень. Но смотрит с таким презрением и отвращением. А как она выдернула свою руку от тебя. Может узнала что-то? К примеру, из твоего прошлого. Неудивительно. Как думаешь, хоть кто-нибудь захотел бы тебя коснуться когда-нибудь, если бы узнал?" Шото стиснул руки, зажмурив глаза. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Он проговаривал эти слова про себя, с волнением очнувшись от какого-то звона. Затхлое пространство лифта успокоило его. Он чувствовал смесь запахов, которая не собиралась здесь за обед. Едкий пот со сладостью духов, карамель, мускус, но главное неизменный аромат медикаментов, мочи и приближающейся смерти. Когда они оказались на первом этаже, Шото прислушался к своим ощущениям. Глухо. На ресепшене толпились люди, сквозь эту толпу вдруг показался парень, раскинувшейся на каталке, которую толкали в полной сумятице два врача, углубляясь в коридор, перекрикивая друг друга. Шото слов не уловил, но внимательно следил за раненным, пока он не скрылся из его поле зрения. Парень корчился от боли, на висках выступал крупный пот, его бил тремор. Шото вдруг вздрогнул, но движение его собственной коляски, пропускающей каталку в тесном пространстве тел, продолжилось. Улица встретила его ярким светом, и он поморщился, привыкая к солнцу, теплым ветром, блуждающим благодатью по коже, оглаживающей каждый участок под больничной робой. Он впервые вышел на улице, и сейчас готов был взвыть от радости, подставляясь под теплые лучи, рассматривая все подряд, пока коляска везла его к площадке, где и тут, и там прохаживались поблизости такие же больные. Деревья, рассаженные по углам асфальта, блестели малахитом. Шото выдохнул с облегчением, чувствуя что-то хорошее впервые за долгое время, свободно вдыхая полной грудью. Камелия, видимо, везла его, желая доехать до ворот, и повернуть обратно, поместив возле одной из витиеватых скамеек. Когда они приближались к выходу, учащённо забилось сердце под грудой кожи. " А сейчас самое любимое. Плати. " Ещё пару метров, и в горле защипало, а лёгкие ошпарило, словно кипятком. Он сжал зубы. Ещё парочка метров, и голова взорвалось дикой болью, а по спине пробежала мучительная волна, словно от сильного удара плетью. С каждым мерным движением, боль нарастала, переходя порог его терпимости. — Камелия. — Слабо прохрипел он, пока коляска, словно назло ускорялась. — Остановись! — Гаркнул он. Девушка в беспокойстве обошла его, присаживаясь перед ним. Ее ровные черты плыли перед глазами, пока и вовсе не закрутились в водовороте стремительно сменяющейся картинок под аккомпанемент адской боли.

***

"Тебе больше не убежать от боли". Больничная койка. И необычная тишина за соседней стенкой. "Умер." Шото блуждал в сомнамбулическом сне по палате, ощущая внутри безразмерное ничто. Казалось, все притупилось после злосчастной прогулки, потонуло в горьком отчаянии, в котором ему никак не удавалось найти ответов, потому что и вопросы канули в забытье, умирали на полуслове, оставляя бессмысленность своих значений. Голова все ещё болела, не так сильно, как на улице, но так, чтобы заставить Шото слоняться по тесной палате, пытаясь отвлечься от неприятных ощущений. Тревожить кого-то не хотелось, ведь ночь была, на удивление, спокойной. Скорее не хотелось напрягать лишний раз и без того сжатую рядом с ним Камелию. Но к своему стыду, Шото признавал, что проблема была вовсе не в этом. Он просто не мог вынести то отвращение, которым было наполнено ее лицо, не мог встретиться с ним ещё раз. Когда дверь со слишком отчётливым скрипом приоткрылась, он стоял возле окна. Шото хотел было уже повернуться, чтобы воспользоваться удачной возможностью и попросить таблетку у зашедшей проведать его медсестры, как замер, пригвожденный забытым, словно выкочеванным из мира его липких кошмаров голосом. — А ты вырос, Шото.