Бархатец

Внутренние стенки носа прожигал ледяной сухой воздух, головную боль добивала включенная на полную громкость музыка в наушниках, отдававшаяся от одного уха к другому, а сердечную окурки, тушимые о запястья. Кажется, хуже и быть не может. Сегодня Феликса опять избили. Третий раз за неделю. Розовые пластыри с клубничками, которые Джинни постоянно пихал в карманы, перестали полностью покрывать следы от царапин и ударов. Конфеты, подаренные тем же хёном, сейчас почти не помогают от слез. На руках опять ожоги и следы от лезвий. Снова "Ликс, перестань" от Хвана. Снова руки хёна на талии. Мягкие, холодные, в вишнёвом старом бальзаме губы касались потрескавшихся, искусанных до крови, с бесконечными ранками на краешках от кулаков, губами Ликс-и. Сигаретами пахнет. Солнышку такое не нравится, Ли старается не брать очередную сигарету в руки. – Сожми сильнее, – тонкие, длинные, но со стёртой кожей на костяшках, пальцы цветочка проходили по шее старшего, спускаясь куда-то вниз. – Фели... – голова в который раз опускалась на плечо Ли, надламывая стебель, а ладони аккуратно оставались на бедрах, – не будем, ладно? Снова школа. Опять завалы, а дома...дома ещё хуже. Бархатец предпочитал оставаться в мастерской Хенджина. Трясущиеся руки касались, теперь уже родной, мальчишеской спины, а по сухим щекам стекали горячие, солёными дорожками, слезы. Жгло сильнее окурков, сердце щемило скрипом старой двери детской комнаты, душа схлопнулась до крошечных размеров, а весь мир сжался до одной мастерской. Феликса не любят. Никто. Солнышко пыталось склеить трещины и надломы бархатца. Выходило ужасно криво, неумело, до слёз доводяще. Любовь расползалась холодными кончиками пальцев по сердцу Ликса, совершенно никудышно и не нужно, неправильно, это чувство не вклинивалось в отношение Джинни к нему. – Я не люблю тебя, Ликс, отпусти, – слезы текли жгучими дорожками, сердце щемилось, а на душе кошки царапались. – Я знаю, Джинни, помолчи об этом хотя бы сейчас. Бархатец Хвана завял. Кто знает, кому из них сейчас хуже? В любом случае они не в силах помочь друг другу. Они уже не смогут. Солнце затухло, а вместе с ним и цветок. Ликс понимает, что не сможет быть со своим солнышком, но продолжает сжимать его кофту, продолжает зацеловывать его щеки, утыкаться в плечо, топя в ткани свои горячие слезы. Он знает: это его последний день. Последний день вместе с его любимым Джинни, последний по-настоящему живой день; он знает, что больше никогда так не полюбит. Он понимает, что сердце старшего не бьётся столь же быстро, как и его, что Хван не краснеет при виде любимого лица также, как его цветочек. – Ликс, ты точно бархатец! Только мой бархатец, понял? Хочу дружить с тобой всю жизнь, не оставляй меня, милый Феликс, а я никогда не брошу тебя, договорились? – он улыбался как никогда ярко, зарывался в волосы младшего, глядя ему в глаза. Только вот тот смотрел иначе: полные трепета и любви зрачки сдавали бархатца с головой. – Я не брошу тебя...солнце, – младший улыбнулся, но не так, как Хван. С некой грустью уголки его губ тут же поспешили опуститься, а сердцу было не спокойно. – Я не отпущу тебя, – младший плакал, впиваясь ногтями в спину Хенджина, тут же вновь утыкаясь, в уже насквозь мокрое, плечо, – я обещал тебе, идиот... – Милый Феликс, отпусти...я не смогу тебя полюбить.