На исходе двадцатого века

— Скажи мне, в чем секрет счастья? Николай посмотрел на нового знакомого, подняв брови. — Ты чего вдруг? И не пьяный вроде. — Да при чем тут!.. Я тебе говорю, ты вот знаешь, что будешь делать в жизни, чтобы быть счастливым? — Ну, положим, пока не знаю. — Вот мне, знаешь, всегда в детстве казалось, что взрослые люди все знают, в чем секрет счастья, и именно для счастья они всё вот это делают каждый день. Иначе зачем?.. Столько всякой чепухи... И что, стало быть, к нашему возрасту пора бы и нам это понять, узнать куда двигаться, чем заниматься, чтобы в конце концов сделаться счастливым. А теперь понял — ведь взрослые-то все поголовно несчастны. — Да уж. Закурить есть? — Держи. Вот так...ага... И вот я подумал. — И что надумал? — Чтобы быть счастливым человеком, надо просто стараться быть счастливым каждую минуту, вот прямо сейчас, а не завтра или через неделю. Люди все копят, готовятся, откладывают, чтобы быть счастливыми когда-нибудь потом. В общем... Тебя бы что сделало счастливым вот в данную минуту и в данном отдельно взятом месте? — В отдельно взятом месте? Коля окинул взглядом темный, пахнущий сыростью подъезд. — Выпить бы для согрева, — усмехнулся он. — Я смотрю ты сугубо практичный человек. Настоящий материалист. Молодец. Олег схватил его руку и крепко пожал. Рука у него была крепкая, теплая и до сих пор сырая от дождя. — Н-ну, а ты? Чего тебе не хватает для счастья? — Я, — пробормотал он, проведя рукой по шее, — я хотел бы быть как ты. Чтобы из всего возможного точно знать, чего я хочу. Пока что я так не могу. Мне хочется всего и сразу. При всем желании партия не смогла бы мне дать "по потребностям". Потребности у меня совершенно неуемные. Николай понимающе усмехнулся. В тишине он вдруг услышал как сбегает по водосточной трубе на улице вода, и как в одной из ближайших квартир играет радио. Он вслушался в мелодию какого-то старого романса. Плечом он ощущал приятно теплое плечо Олега, и он прислонился чуть плотнее, подвинувшись на подоконнике. Он затянулся, и Олег взял у него из пальцев сигарету. Затянулся сам. — Это просто последняя, — пояснил. — Так че ты не сказал, я бы оставил. — Да ладно, мне же не жалко. Для хорошего человека ничего не жалко, так говорят, кажется?.. — Да какой я хороший. Я пьяница и диссидент, слышал на собрании сказали? И из универа скоро выкинут. — Да не выкинут, они только грозят всегда. Ты главное экзамены сдавай. А на собрании я не был. Я на них вообще не хожу. — Мне вообще наплевать. Выкинут — так я пойду на флот служить. А моряки все пьяницы. — И диссиденты? — улыбнулся Олег. — А кто их знает. По полгода в открытом море, кто их там слышит, что они говорят о власти. — Дождь закончится, пошли ко мне, а? — А у тебя там кто? — Никого. Мать на дежурстве. — Ну пошли. — У меня есть немного, — он изобразил пальцем по шее, — Могу сделать из тебя счастливого человека. — Несчастный я могу быть приятнее в общении. По крайней мере, мне так говорили. — Ничего, переживу. Во всяком случае, что это значит по сравнению с человеческим счастьем?.. — Замечательный ты человек. — Может быть... Помолчали. — Хорошая песня играет, — подал голос Олег. — Сделали бы погромче что ли, жлобы. — А лучше вынесли бы приемник в подъезд. — Правильно. Всё для народа... — Мне ее бабушка в детстве пела. — Мне вроде тоже. Коля потянулся и прислонился к окну спиной в более непринужденной позе. Олег тоже оперся спиной об окно, на что то отозвалось дребезжанием стекол в рамах, и положил голову ему на плечо. — Усну щас. Может ну его этот дом? Можно и здесь неплохо жить, как по мне — вполне комфортабельно... — Но-но-но. Ты обещал меня сделать счастливым. — Давай я тут через дорогу в ларёк сбегаю и дело с концом? — Сбегай. Как и ожидалось, оба остались, где были. Олег повернулся поудобнее и уткнулся носом в воротник плаща Николая. — Тебе надо — ты и беги. Человек должен быть сам творцом своего счастья, — пробормотал он. — Вот как ты заговорил! А обещал сделать меня счастливым. Все вы мужчины такие. Обещаете звезду с неба, а потом... — А потом суп с котом. — Вот именно. А я не супа хотел. — А я бы и супа... Только без кота. А у меня дома картошка с мясом есть. — Придется пойти. — Смотри, давай досчитаем до ста и пойдем. Дождь уже еле моросит. — А по-моему, нехило так моросит. — Раз... Два... Три... — Три с половиной... — Четыре... Пять... Шесть... Семь... — Семь с четвертью... Семь с третью... Семь с половиной... — Десять, пятнадцать, двадцать... — Так не честно! — Ты сам виноват, ты саботируешь честный счет своими четвертями. — Ладно, ладно. Давай с начала? — Ну нет. Остановились на двадцати. — Да на каких двадцати!.. — Ладно. Десять... Одиннадцать... Двенадцать... Тринадцать... СТО! Олег вскочил и побежал вниз по лестнице. Николай крича что-то, понесся вслед за ним. Толкнули дверь, пихая друг друга логтями вылетели на улицу и остановились, ослепленные солнцем, отразившемся в лужах. Солнце сияло, а мелкий дождь продолжал моросить. — Ты где живёшь? — На метро надо. — Погоди, ты чего мой портфель схватил? — А ты чего мой схватил? — Так ты первый. — Это чтоб ты от меня никуда не делся. Пошли, дома отдам. — Ну и неси на здоровье. Мой тяжелее. У меня там кирпич. — Что правда? — Да, а вообще не один, а сразу десять. — Да ну тебя, строитель. Так началась их странная дружба. Они стали близки, как два человека, у которых давно не было близких друзей, и они потянулись друг к другу взаимно и как-то оголтело, будто бы изголодавшись по общению, настоящему общению, а не пустому трепу и упражнений в остроумии. Убежденный троечник Коля Минин подсказал отличнику Олегу на экзамене, Морозов укрыл его плащом под неистовым летним ливнем. И вот они стоят в темном чужом подъезде, тяжело дыша после короткой перебежки, Олег встряхивает плащ и мотает мокрой головой как собака. — Олег. — Николай. — А по батюшке? — Николай Васильевич. — Как Гоголь! А я Олег Григорич. Они жмут руки. Руки мокрые. Вода стекает по лицам. Они пережидают дождь в совершенно случайном подъезде, сидя на подоконнике рядом. Тогда Олег вдруг и спрашивает: "Скажи мне, — говорит, — в чем секрет счастья?" Ну кто такое спрашивает у человека в первый день знакомства? Потом они пили водку у него дома. Ну то есть как водку: — Ты спирт разводить умеешь? — спросил Олег. — Да че там уметь. — Ну как... Надо же знать пропорцию, и надо лить воду в спирт, а не наоборот, а то будет мутная сивуха... — Я не пойму, ты меня учишь или сам не умеешь? — Я только знаю, что надо спирт в воду. — Пропорция две к трем. — Ого. Знаток! — А то. Разводят. Орудует Коля, закатав рукава. — Откуда дровишки? — Из леса вестимо, ага. У меня мать — врач. — Тогда ясно. Николай делает глоток из горла и морщится. Передает Олегу. Тот отпивает осторожно и зажмуривается. — Ты пил хоть когда-нибудь? — спрашивает Коля, насмешливо глядя на него. — Пил. На поминках. — Тогда закусывай. Ты говорил, картошка есть?... — Щас организую. — Если бы ты спросил сейчас, я бы сказал, что счастливым меня бы сделала картошка с мясом, — мечтательно сказал Минин. — И снова я готов тебя осчастливить. — Я тебе благодарен по гроб жизни и завещаю тебе всё, что у меня есть. — Договорились. Картошка была извлечена из холодильника и разогрета. Порция, пожалуй, была маловата для двух человек, что означало, что Морозов разделил с новым знакомым свой обед, которым мог бы как следует наесться. — Я тебя объел, получается. — Получается так. Но это ничего. Быть может, когда-то и я тебя объем. — Буду ждать часа расплаты. Коля и Олег стали не разлей вода. В институте их даже стали звать Минин и Пожарский. Надо сказать, Олег был товарищем самым надежным. С ним можно было говорить прямо на любые темы, у него можно было взять самиздатовские книги и иностранные пластинки, и, пожалуй, только с ним можно было обсудить запретные, но остросоциальные темы. — Ты как считаешь, гомосексуализм всё-таки болезнь? Олег чуть не поперхнулся. Он слегка нервно обернулся, но тут же вернул лицу самое обычное свое выражение. — Это только у нас болезнь. А за бугром это уже давно нормально. — Вот и я думаю, что у нас не поспевают за тенденциями. — Да не то что... Это же идеология. Сам понимаешь. Раньше вообще ссылали. Теперь хоть так. — Ага. Демократический прогресс... — Ты сам как к этому относишься? — спросил Олег осторожно. — Совершенно спокойно. Правда в жизни не встречал ещё. — Это только кажется.

***

— Как думаешь, — в своей обычной философской манере спросил Олег, подпирая голову рукой и глядя на Колю пьяным пристальным взглядом, — что если хочется поцеловать человека? — Так в чем проблема? Хочется — делай, жизнь коротка... — А если в морду даст? — Кто? — Ну, человек... — Девушка? — Допустим, не девушка. Николай задумался. — Ну не убьет же? — Я не хочу конфликта. — Тогда не целуй. — Как у тебя все просто, Коля, я тебе завидую. Я перефразирую вопрос... Что если хотят поцеловать тебя? — Кто хочет? — Ну, я, допустим... — А...куда? — Ну, допустим, в губы. — Я бы тебя бить не стал. — И на том спасибо. Такие разговоры не запоминаются. Однако, в памяти Николая он всплыл и показался ему пьяным бредом. Но всё же... Зачем он спросил? Дружили они на тот момент уже год, Коля с горем пополам заканчивал четвертый курс, Олег получал значок отличия за третий. Мать Минина обожала его и ставила Коле в пример. Тот в шутку жалел, что вообще привел его в дом. Морозов помогал его младшей сестре делать уроки... Проблема была далеко не в том, что Олег хотел его поцеловать... впрочем, может он спрашивал чисто теоретически — это стоило как-то уточнить. В общем, проблема была в том, что Коля сам никогда не признался бы в подобном даже самому себе. Пока это не было озвучено вслух, было очень удобно дружить с Олегом, и он бы спокойно общался бы с ним, заталкивая все прочее как можно дальше, и даже не страдал бы. Но теперь он как будто не мог больше закрывать глаза. "По крайней мере, я знаю теперь, что это не болезнь. Я-то точно не болен", — думал он. Хотя будь это болезнью было бы куда проще — существовала бы надежда на излечение. Будучи по натуре почти болезненно прямолинейным, Николай помучился пару дней, а потом припер Морозова к стенке. — Я у тебя вот что спросить хотел. Мы когда пили в тот раз у меня, — начал он. Они стояли на лестничной площадке рядом с панцирной сеткой лифта. — ты меня спросил, то есть сказал, что хочешь меня... поцеловать. Последнее он произнес конспиративным шепотом. — Что-то не припоминаю, — сказал Олег и часто заморгал. Врать он не умел. — Может и сказал ерунду по пьяни. — То, что ты пить не умеешь это мы знаем. Только такое просто так не говорят, Олежек. Ты это сказал серьезно или теоретически? — Т-теоретически, естественно. — В нашей стране такое даже теоретически говорить не стоит. — А я не в стране. Я тебе лично сказал. Что, сдашь меня? — Да куда я тебя сдам? Только за слова отвечать надо, а не юлить. Коля подумал, что не стоило так давить. Но он чувствовал закипающее раздражение. И злость на самого себя, а заодно и на Олега. Тот стоял на одну ступеньку выше него, весь красный и растерянный. — Да что ты пристал! Ну хотел, не хотел, какая разница. Ляпнул не подумав, ну извини, пожалуйста, раз тебя это так задело. Это просто... Тебе не было разве когда-нибудь любопытно каково целоваться с кем-то своего пола? Просто любопытно. — Ты с кем-то противоположного пола то целовался для начала? — Представь себе, да, — фыркнул Морозов, избегая смотреть на него. — Ну. Было любопытно, предположим. — И мне было. Что в этом такого? — Такого ничего. Можем хоть сейчас поцеловаться. — Можем. Они стояли друг напротив друга и храбрились. Голоса обоих почти одновременно дали фальшивую ноту. Коля вдруг понял, что все испортил. Не надо было спрашивать. Надо было забыть об этом и жить дальше, а теперь они может быть никогда больше не будут друзьями как раньше. Надо было извиниться, но вместо этого он, как будто уже по инерции, летя с горы в глубокое ущелье, сказал: — Ну, целуй. Олег, кажется, действительно приблизился к нему. Минин закрыл глаза. Выждав с полминуты открыл, потому что совершенно ничего не произошло. Олег смотрел прямо на него, и лицо у него было самое серьезное из тех, что он у него вообще когда-либо видел. — Я не буду, — тихо сказал он. — Не будешь? Коля вдруг почувствовал обиду. — Ссыкло, — фыркнул он, задыхаясь. — Да иди ты к чёрту! Олег развернулся и пошел вверх по лестнице. Николай схватил его за руку и, грубо притянув к себе, поцеловал. Совершенно смазанный и нелепый поцелуй. Они столкнулись зубами. Олег вырвался. — Что, не понравилось? — крикнул ему вслед Коля. Он не ответил. А потом, придя домой и рухнув на кровать, Коля понял, что он наделал. Приступ самоненависти, который он ощутил, был сравним с огромным черным цунами, захлестнувшим его с головой. Ужинать он не стал. Ночью почти не спал — забывался на пару часов, снилось что-то тревожное и липкое, он просыпался, пил воду, ложился обратно, и все по новой. В институте увидел Олега. В целом, это был самый обыкновенный Олег, и Коля обрадовался, что, по крайней мере, он более или менее в порядке. Но подойти к нему или хотя бы поздороваться не нашел сил. Наконец, они пересеклись в коридоре. Коля взглянул ему в лицо и до мелочей вспомнил, как поцеловал его, и что губы у него обветренные, сухие и горячие. Он беспомощно открыл рот и, не сумев ничего выговорить, отвел взгляд. — Давай после пятой поговорим... Возле нижней лестницы, — сказал Олег быстро, и прошел мимо него. Оставшиеся пары досидел как на иголках. Пятой не было. Он сидел на лестнице полтора часа. От голода тошнило, каменные ступени были холодными. Редко кто-то проходил мимо, но все остальное время было совершено пустынно и тихо. Наконец, коридоры стали заполняться людьми — пара кончилась. Олег, конечно, вышел самым последним, когда лестница и коридоры уже снова опустели с начавшейся следующей парой. Он подошёл и сел рядом. — Привет. — Привет. И замолчали. Наконец, Олег заговорил, глядя на собственные сцепленные в замок руки. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, нам не надо разрывать нашу дружбу из-за этого. Ну попробовали и попробовали. Просто из любопытства... И ничего такого. — Да, — торопливо сказал Минин, — но все равно прости меня. — Ты меня ничем не обидел. Мне это не было... неприятно. Я просто не ожидал. — Я сам не ожидал, — Коля неловко усмехнулся. — В общем, мир? Олег протянул руку. Коля с благодарностью пожал ее. — Мир. — А не хочешь в кино?.. — Погнали. Олег всегда умел все решить и повернуть, чтобы все стало снова в порядке. Коля почувствовал такой прилив благодарности и любви к нему, что тут же крепко и с чувством обнял. — Ну ладно тебе, — смущенно проговорил Морозов. В кино показывали "Пиратов двадцатого века". Они сидели сзади, на самых дешевых местах. Рядом сидела парочка. Под конец фильма они поцеловались. Коля и Олег посмотрели на них, а потом друг на друга, и тут же, будто обжегшись, отвели глаза. Можно было поклясться, что каждый знал, о чем подумал другой. Во что они вляпались? После кино разошлись, в темноте подворотни пожав друг другу руки. Николаю жгуче хотелось что-то сказать, но он не мог придумать что, впервые, кажется, в жизни. — Давай, спокойной ночи, — сказал Олег, и как-то неловко похлопал его по плечу, а потом провел рукой по предплечью. Обычный жест, но Коля вдруг ошеломляюще ясно понял, что ничего у них не будет как раньше уже никогда. — Завтра увидимся, — произнес он, только чтобы хоть что-то сказать. — Конечно. В темноте Минин не видел его лица. Олег пошел, а Коля остался стоять на месте, чувствуя, как мир вокруг осыпается крупными кусками, как штукатурка со стены. Уже там, где до него доставал свет фонаря, Морозов обернулся и махнул рукой. Желтый свет выхватил из темноты его черты: прямые брови, сжатые губы и упавшие на лоб волосы. Надо было идти домой. Морозов ввалился в квартиру, чувствуя себя уставшим и голодным. Было душно и пахло капустой. Мать сидела на кухне, по радио громко пели про "люди встречаются, люди влюбляются, женятся". Олегу тоже не везло с этим так, что просто беда, поэтому он устало промычал: — Мам, ну потише хоть сделай, голова раскалывается. — Небось пил опять вот и раскалывается. — Не пил ни капли. Хочешь — дыхну? — Ой да, больно надо. Ты уже взрослый человек. Ешь давай, там на плите. Олег положил себе, не разогревая, супа. Он был еле теплый. Безо всякого аппетита съел. Ожидая, когда закипит чайник, он сидел, глядя в стену, и мысли клубились к голове туманом. Ну, положим, гомосексуальные наклонности есть у них обоих, это очевидно. Что же с того? Это совершенно не означает, что у Коли есть к нему какие-то чувства, кроме дружеских, которые они сейчас рискуют и вовсе потерять. Ему-то Коля нравился, нравился со всей своей прямолинейностью, грубоватостью и легкомыслием, и если раньше эта душевная привязанность могла выражаться в совершенно невинных жестах — долгих рукопожатиях, поглаживаниях по плечу невзначай, дружеских объятиях, то теперь и они стали неловкими и неоднозначными. Чего стоит один только этот вечер в кинотеатре, когда они сидели оба как деревянные, ни за плечи не приобнять, ни дернуть за рукав. Он проклинал себя — зачем так напился тогда, зачем проболтался. Сжав голову руками, он сидел и смотрел за окно ничего не видящим взглядом. — Правда что ли голова так сильно болит? — забеспокоилась мама. — Да не сильно... — Дай лоб... Нет, нету жара... Ложись спать. И он лег. Лежал и смотрел в потолок, часы тикали, мама в соседней комнате тушила капусту. Что же делать? Может предложить по поцеловаться ещё раз, по-нормальному? Погибать — так с музыкой! Всё равно терять уже нечего, а он даже не прочувствовал в тот раз — только подбородок запомнил слегка колючий. И лицо Коли, когда он закрыл глаза и ждал, и веки у него слегка подрагивали... Уж лучше бы он влюбился в кого-то другого... Ведь Коля в первую очередь — друг, кроме него у Олега никого нет. Угораздит же... Ему вдруг до смерти захотелось позвонить Минину, сказать какую-нибудь глупость, чтобы он рассмеялся, почувствовать себя снова как будто мир не разваливается на куски. Он сел и опустил ноги на холодный пол. Быстро проскользнул в коридор к телефону, набрал номер. В трубке были гудки, потом Коля сказал: "алло!" Олег малодушно дышал в трубку. — Олег, ты что ли?... — выждав, неуверенно спросил Минин. — Я, — сдался он. — Ну, чего хотел? Полуночник. — Да я знаешь... Ээ... Прочитал тут интересную вещь, ты знаешь, что в "Пиратах" судно изначально по задумке должно было перевозить не опиум, а знаешь что? — Что? — Уран. — Этакие пираты — ядерные террористы, — фыркнул Коля. — Ага. — Ты для этого позвонил? — Ну... Да. Вроде того. — Чудак человек. У меня тут Лёля спит уже. — Пардон... — Ничего. Спрашивала сегодня, почему ты не приходишь. — А я не прихожу? — Неделю уже не был, наверное. — Да... точно. — Приходи, — сказал он шепотом, с шуршанием прикрывая трубку рукой. Должно быть кто-то велел быть потише. — Приду. — Ну, давай. Спокойной ночи? — Коля... — Чего? — Да нет, ничего. Спокойной ночи. До завтра. — Пока. Всё было... в порядке? Олег медленно положил трубку на рычаг и ретировался в комнату. — Кому звонишь на ночь глядя? — спросила мать в спину. — Да так... Коле. — Не наговорились за день? — Риторический вопрос, — он махнул рукой и исчез за дверью. — Спокойной ночи, мама. — Спокойной ночи. Олег лег в постель и довольно быстро уснул.

***

— Коля? — Мм?.. — Ты не рассердишься? — Олег сделал шаг к нему. В темноте парка, едва освещаемого светом редких фонарей, глаза его лихорадочно блестели. — На что? — осипшим голосом спросил Коля, хотя сам догадывался, что последует. — Любопытство не удовлетворил. Он положил руку на его загривок, немного выждал и медленно поцеловал, обхватив губами нижнюю губу. Коля слышал его прерывистое загнанное дыхание. У них обоих были слегка колючие подбородки. Где-то поблизости раздался звук автомобильного гудка. Олег отстранился и стал поправлять рубашку, опустив голову вниз. Минин медленно запустил руки в волосы и громко выдохнул. — Я просто... Думал, надо завершить это, раз начали. В тот раз всё было как-то... — Быстро и непонятно. — Да, да... Теперь всё понятно. — Что понятно? — спросил Коля в каком-то тихом отчаянии, потому что ему лично стало только более непонятно. Непонятно, что со всем этим делать. — Что это так же, как с девушками. — А по-моему, совсем не так же. — А как? — По-другому, — он с каким-то непонятным раздражением затолкал руки в карманы. — Пойдем отсюда. — А ты всё-таки рассердился, — тихо сказал Олег. — Не на тебя. Не обращай внимания. Он быстрым шагом шел прочь из парка, подняв воротник плаща, не обращая внимания на лужи под ногами. Олег шел рядом, слегка торопясь, чтобы не отстать. — А на кого? — Ни на кого. — Ни на кого — почти всегда значит на себя. Лучше тогда на меня сердись. Николай остановился и посмотрел на него. — Перестань. Всё нормально, — он сунул в рот сигарету. Олег тоже достал свою и без удовольствия закурил. Они шли молча. Коля вдруг сказал: — Может в армию пойти? Отчислиться к черту и в армию. — Коля, ну что ты... — вздохнул Морозов. И они продолжили путь. В одном из дворов из окна слышалась музыка. Сначала показалось, что поставили пластинку, но звук был такой чистый... Кто-то играл на скрипке у открытого окна. Звук разносился в этом дворе-колодце, отражаясь от стен. Остановились послушать. Пронзительная музыка тронула Морозова так глубоко, что он прерывисто вздохнул, сдерживая непонятные слезы, вставшие в глазах. Хорошо, что было темно и не видно этого. Он спрятал лицо в поднятый воротник пальто. Коля стоял и курил, молча подняв лицо вверх. "Я люблю тебя," — беспомощно подумал Олег и испугался этой мысли. Как будто до этого оформившегося суждения ещё можно было что-то изменить, а сейчас уже нет. Коля сказал: — От скрипки всегда как будто плакать хочется. — Ага, — выдохнул Олег, проглотив ком в горле. — Нам так часто надо сдерживать эмоции и чувства, что начинает казаться, что совсем их не испытываешь... А когда почувствуешь что-то, то не знаешь, как это назвать. Так глупо. Олег молчал. Ему хотелось сказать что-то, но он не мог подобрать слова. — Знаешь, у меня в средней школе был близкий друг. Один единственный. И всё было хорошо, пока однажды у него не появилась... ну, девчонка. А мне, конечно, хотелось, чтобы он все время был со мной. Жутко ревновал. Мне больше не с кем было ходить в кино и всё такое. Так вот, вместо того, чтобы поговорить с ним и объяснить, что мне дорога наша дружба и обидно, что он совсем про меня забыл, я устроил какую-то совершенно некрасивую сцену, и договорился до того, что приятель вообще пришел к выводу, что мне тоже нравится его девочка. Разругались, конечно, на веки вечные. В итоге даже на выпускном друг другу руки не пожали. Не знаю, почему сейчас вспомнил, — Коля виновато развел руками. — Все еще переживаешь об этом? — Да нет, давно нет. Они дошли до переулка, где обычно расходились в разные стороны. Коля остановился. Олег, отведя взгляд, спросил: — Можно я тебя провожу?.. — Да ну, иди домой. Поздно уже, да и вообще, — он легонько потрепал его по плечу, — всё нормально. — Хорошо, я... Тогда пока, Коля. — Пока, — мягко сказал Минин. Он протянул руку. Олег сжал ее в своей. Хотелось обнять, но он не решился. Почему, почему все стало таким сложным? Они стояли, потому что никто не уходил первым. — Иди, — повторил Коля. — Ты первый. Коля беззвучно рассмеялся. — Ну будем стоять тут значит до рассвета. — Выходит так. Минин достал пачку сигарет, но тут же убрал ее обратно. — Что же нам делать со всем этим, а, Морозов? И Олег не переспросил "о чём ты" или "с чем делать". Он произнес, качая головой. — Не знаю. Я не знаю... Прости меня, Коль. — Да че ты... Какое тут "прости". Не надо извиняться передо мной. Я, наверное, пойду. Олег снова протянул ему руку. Коля схватил его за эту руку и порывисто обнял. От воротника его рубашки пахло как-то по-взрослому одеколоном, сигаретным дымом и чем-то ещё. Совершенно лишней была мысль в голове Олега — может всё это от того, что я рос без отца? Но ведь много кто так рос, и что же, все они такие что ли? Коля отпустил его и ушёл, не оборачиваясь, сердито засунув руки в карманы и сгорбившись. Олег смотрел ему в след, а потом зашел в подъезд и, не дожидаясь лифта, пошел пешком по идущей винтом вокруг шахты лифта лестнице. Когда он дошел до дома, открыл обитую клеенкой дверь, внутри уже звонил телефон. Мать была на дежурстве, поэтому Морозов подошел и поднял трубку. — Алло? В ответ молчали. Олег подождал ещё немного и положил трубку. Стоя в тишине в темном коридоре, он подумал — а что если звонил Коля? Но тут же отмахнулся, ну зачем ему звонить, тем более с улицы, ведь домой за это время дойти он никак не мог. Прошли годы, разметали всё, что было неясного и хрупкого. Колю отчислили из университета, он отправился в армию, писал оттуда письма, а потом исчез. Последнее его письмо Олегу заканчивалось так: "Нас сейчас переводят куда-то, поедем завтра. Точно не знаю, так что даже не спрашивай. Ежели что — не поминай лихом. Целую, Минин." Был 1982 год. Коля оказался в мясорубке Афганской войны. Письма с далекого фронта не доходили домой, единственный раз он предпринял попытку позвонить Морозову, но в трубке раздраженно ответил чужой мужской голос — они здесь больше не живут. Быть может, они бы больше никогда в жизни не встретились, если бы не совершенно случайное стечение обстоятельств. Олег Морозов шел домой из университета, где на полставки преподавал матанализ. Когда рядом с ним у тротуара затормозила черная "бэха", и какой-то бугай, сидящий на переднем пассажирском сидении, высунулся в окно и сказал "садись", он, честно сказать, сильно перетрусил. Годы были, что называется, лихие. — Садись-садись. Он сел. Не хотелось, чтобы заталкивали силой. Олег не мог даже предположить, кому мог перейти дорогу, но знал, что с такими ребятами лучше не спорить. — Я...я не совсем понимаю, собственно, зачем я вам понадобился, мужики... — пробормотал он, прижимая к груди кожаный портфель и открывая заднюю дверь автомобиля, и тут же осекся. Сидевший на заднем сидении мужчина в кожанной куртке и золотых перстнях был несомненно, несомненно Николаем Мининым. Олег прижал ладонь ко рту, глядя на него округлившимися глазами. — Призрака увидел? — хрипло рассмеялся Коля. На его висках среди вороных волос блестела ранняя седина, большой шрам пересекал щеку, заканчиваясь в уголке рта. — Коля, — выдохнул Олег, истерично рассмеявшись, — Коля, я думал ты умер, чёрт, даже сказать страшно, сколько всего я думал... Ты куда пропал? — Ну, туда же куда и все. — Афган?... — Конечно. А ты тоже исчез с радаров, переехал... — Квартиру дали, я не знал, куда тебе сообщить. — Понимаю. Ну, дело прошлое. — Я просил новых жильцов мне передавать почту, но... — Я не мог писать, я позвонил раз, а там — чужие люди. Ладно, хер с ним. Минин провел рукой по шее. Блеснула цепочка. На руке расплывшийся партак. Да он бандит, — подумал Олег, хоть это и было очевидно. — А теперь представь как я обосрался, когда меня попросили сесть в машину твои братки. — Извини. Ну это было эффектно, скажи? — Да уж. Олег всё ещё чувствовал сердце клокочущим где-то в горле. Приложив немалые усилия он расслабился, положил свой портфель и прислонился спиной к кожаному сидению. — Курить будешь? — Да я бросаю, вроде как... — Слушай, Олежек, ну какое бросаю... давай, я хочу с тобой покурить. Потом бросать будешь. Сигареты ожидаемо были импортными и дорогими. Морозову пришлось податься ближе к Коле, чтобы тот прикурил ему. Но вместо этого Минин ткнулся ему в шею, обнимая. От него пахло хорошим дорогим парфюмом, который не перебивал сильного запаха алкоголя, которого Олег сначала не заметил. Коля был пьян. Олег смущенно прижался щекой к кожанной куртке на его плече. Обниматься, сидя в машине, совершенно неудобно, поэтому Олег чуть ли не лежал на груди приятеля, не зная куда деть руки, чтобы случайно не облапать этого криминального авторитета прямо в машине рядом с его братками. Руки Минина скользнули по его спине, прижимая к себе, он прижался щекой к его щеке и проговорил: — Я пиздец как по тебе скучал. — Я тоже, Коля, — неловко проговорил Олег. — Слыш, Мина, — с переднего сидения подал голос один из бандитов, — может вы в другом месте пообжимаетесь? Фил круги наматывает уже полчаса. Морозов отскочил обратно в свой угол салона, взъерошенный и красный. Коля разочарованно цокнул языком и отпил из початой бутылки коньяка, а потом сунул ее Олегу. Тот пить не стал. — Поехали ко мне тогда... Хотя, нет! Давай в ресторан! Олегу остро захотелось домой. Он был рад видеть Колю, но этот душный салон дорогой машины, братки, кожаные куртки, перстни, запах коньяка... Всё это делало их совершенно чужими людьми, ему совершенно не хотелось, чтобы пьяный Минин лапал его на глазах своих бандитов, совершенно не хотелось ехать с ними куда бы то ни было. Он закурил сам, устало завалившись на сидение. — Мне завтра на работу, я бы лучше пошел домой, а? — без особой надежды спросил он. — Нет уж, я тебя никуда не отпущу, Олежек, а то пропадешь опять на десять лет и где тебя потом искать, — промурлыкал Коля, гладя его по колену. Он забрал у него бутылку и отпил немного. — Ты выпей, а то так и будешь сидеть такой печальный. Олег подумал — была ни была. Чтобы терпеть пьяных надо самому напиться, и будь что будет. Чего он вообще боится, неужели своего ближайшего друга, в которого был когда-то влюблен? Он взял бутылку и отпил несколько больших глотков, сморщился и затянулся. — А ты все так же не умеешь пить, — улыбнулся Минин. Алкоголь обжег горло и пустой желудок, Олег быстро почувствовал жар и некоторую нечеткость окружающего мира. — Ты как хоть сам? — спросил Коля. — Я? Потихоньку, знаешь, закончил универ, по распределению попал на завод, потом началось... Теперь работаю на полставки в нашей альма матер, преподаю матан... — Ого, — рассмеялся Коля, — так вот че ты такой скучный, как рыба варёная. Ты оказывается теперь препод. — Вроде того... В ресторане была музыка, духота, сигаретный и кальянный дым и еще невесть какие запахи. Они ели, пили, даже танцевали, вокруг крутились какие-то полураздетые девицы... Потом они, кажется, ещё куда-то ехали, Коля прижимался к нему, с другой стороны сидела хихикающая девчонка в миниюбке, громко играла музыка из магнитолы и кто-то из тех двоих на передних сидениях басом невпопад подпевал. Проснулся Олег с ужасным похмельем, раздетым, на чужой постели, и совершенно точно опоздал на работу. Такого с ним не случалось никогда. Рядом на большой кровати лежал Коля, он уткнулся лицом в подушку и было видно только широкую мускулистую спину, в районе лопатки какая-то татуировка в виде креста. Всё это было, конечно, ужасно. Переспать со своим лучшим другом, увидев его спустя десять лет разлуки, и сделать это в совершенно неадекватном состоянии, не помня ничего из произошедшего. Олег отыскал свои вещи, разбросанные по комнате, быстро оделся, молясь, чтобы Коля не проснулся, пока он нелепо прыгает на одной ноге, натягивая нижнее белье, а потом брюки. За окном был частный сектор, они совершенно точно были за городом. Как отсюда добраться до работы, если на нее вообще ещё имеет смысл ехать, Морозов не представлял. Как смотреть в глаза бывшему другу — тоже. — Думаешь, как отсюда сбежать? — раздался сзади насмешливый голос. Олег обернулся. Коля сидел на кровати, скрестив на груди руки, и смотрел на него. — Мне на работу нужно, — виновато сказал Олег, глядя в сторону. — Тут автобусная остановка недалеко есть, найдешь? — Да, наверное, я разберусь... — Да шучу я. Фил тебя отвезёт. Завтракать будешь? — Да нет, мне правда надо ехать. — Ну, как знаешь. На прощание Коля крепко пожал ему руку и сказал: — Рад был увидеться, правда. Номер твой у меня есть, значит ещё пересечемся. Нас с тобой судьба снова свела, как думаешь, а? — Наверное. Уже сидя со своим портфелем на заднем сидении той же чёрной бэхи, Олег растирал виски и думал. Должно быть для Коли это всё было обычное дело, проснуться в одной постели, пожать руку, равнодушно сказать "ещё увидимся"... Наверное, он мог себе позволить вот так проводить время с кем угодно, судя по всему даже братки не осуждали, хотя кто их знает... У Олега же с тех университетских лет никого не было, кроме Минина, ни в каком из возможных смыслов этих слов. Теперь они переспали, а он даже не помнит, понравилось ли ему, и как это вообще было. Вспоминал урывками только как бесстыдно Коля целовал его на заднем сидении, а рядом хохотала девица в миниюбке: — Ой, мальчики, а я-то вам тогда зачем? Что в нем осталось с университетских лет? Помнил ли он так же ясно, как Олег, те два поцелуя? Неловкие, глупые поцелуи первой любви, по натуре своей всегда нерешительной и опасливой, а в таком случае особенно. Неужели я тогда всё-таки тоже ему нравился? — думал Морозов, тоскливо глядя в окно. В университет ехать уже, конечно, не имело никакого смысла. Оставалось только надеяться, что студенты, как и подобает нормальным студентам, просто подождали его пятнадцать минут и ушли по своим делам, а не сообщили в деканат. Тогда есть шанс не вылететь с работы. Будто почувствовав его нерешительность, Фил — крупный мужик с разбитым явно пару дней назад в какой-то крупной драке лицом, спросил: — Тебя может домой отвезти? — Нет, спасибо. Мне надо в университет, — ответил Олег. Не хватало ещё, чтобы бандиты узнали его адрес. — Как угодно, — равнодушно пожал водитель плечами. Он высадил его прямо напротив главного входа, и стоял на месте, кажется, все время пока Морозов не скрылся за дверями. Он выждал достаточное время, чтобы наконец выйти, и отправиться на трамвайную остановку. В полупустом трамвае он сел, положил на колени портфель и открыл его, намереваясь вытащить бумажник и заплатить за проезд. Но увидев то, что лежало там, он торопливо и воровато захлопнул его. Там была пачка денег в валюте, перетянутая резинкой, под которой находилась визитка. Она была напечатана на хорошей бумаге. Надпись гласила — Минин Николай Васильевич, Охранное предприятие «Альт». И номер телефона. Второй эмоцией после страха была злость. Коля заплатил ему за ночь, как платят пусть и элитной, но проститутке. Да пошёл ты, Николай Васильевич, — прошипел себе под нос Олег. Но визитку положил в кошелёк.

***

В прихожей Олег взял у Коли пальто. С глухим стуком какой-то тяжелый небольшой предмет упал на пол. Оба одновременно присели поднять его, но Морозов оказался быстрее. Его пальцы сжались на холодном металле. Коля схватился за ствол с другой стороны и потянул, Олег не выпустил. Они медленно поднялись на ноги, так же держа оружие с двух сторон. В голове у него пронеслось — вот Минин пропускает его в дверях вперед, вот осматривает все комнаты, прежде, чем начать раздеваться, вот из его кармана выпадает пистолет... Картинка сложилась. Минин не доверял ему. Он может совершенно уже не был способен на доверие, но зачем тогда вообще пришел? — Ты че, сука, думаешь от меня защищаться придется? — прошипел Олег. — Волыну отдай, — ледяным тоном потребовал Коля, выворачивая оружие у него из запястья. Морозов со злостью навалился на бывшего друга так, что дуло уперлось тому в живот. Конечно, сюрпризом не было, что боролся Коля гораздо лучше. Он молниеносно ударил его по лицу левой рукой, выкрутил руку с пистолетом назад и забрал его. Прижатый к стене Олег выругался, кровь из носа заливалась ему в рот. — Да хорош, блять, хорош уже! Коля выпустил его и отпрянул к противоположной стене узкой прихожей, как боец на ринге. В руке у него был пистолет, волосы растрепались. Глаз его в темноте не было видно, только перекошенный шрамом рот, приоткрытый от тяжелого дыхания. Олегу остро захотелось ударить его. Пожалуй, впервые в жизни. Они стояли и смотрели друг на друга. На кухне по радио пели: "прощай навеки, последняя любовь", и навязчивый ритм песни стучал в голове. Он сглотнул, чувствуя во рту вкус крови. — У тебя совсем крыша поехала, Николай Василич. — Давно уже, — невесело хмыкнул Минин, убирая пистолет в карман. "И нашу встречу вернуть уже нельзя..." Олег догадывался, что никаких извинений не будет. Он может или прогнать Минина, или сделать вид, что все в порядке, и получить по морде от человека, а потом лечь с ним в постель для него обычное дело. Он молча ушел в ванную, и там, стоя над раковиной, только мельком глянул на собственное жалкое разбитое лицо, и тут же плеснул на него холодной водой. Когда все успело стать настолько хуевым? Коля стоял у окна на кухне и курил. На столе стоял пакет, из которого выглядывала большая бутылка коньяка. На спинке стула висел его пиджак. — Ну что, будем ещё драться? — Нет, — вздохнул Минин, — хватит с тебя. — С тебя не хватит. Должен будешь. Коля с силой вдавил окурок в пепельницу и двинулся к нему. Встал на расстоянии шага и сказал: — Не люблю быть должным. Давай рассчитаемся. Олег сжал кулак и стоял как бы в нерешительности. — Давай, — азартно прошептал Минин. Глаза у него были темные и глубокие, безумные совершенно. И Морозов ударил его кулаком по лицу, не особо примериваясь. Бить он не умел. Коля поцокал языком. — Ты меня ударил или дал пощечину как девка? Если ты так будешь от кого-то защищаться, то это тебе не поможет. — Отъебись, — зло сказал Олег, — я не записывался в кружок борьбы. Коля все время лезет на рожон, и он успокоится только когда выпьет не меньше полбутылки коньяка. Он ненавидит себя, и когда он трезв, он помнит об этом. — Ну? — он придвигается ближе и скрипит зубами, — ещё раз! В его голосе металл командующего, а глаза будто умоляют "пожалуйста, ударь". Олегу хочется послать его к черту. Но он опять поддается. Он бьет его коротко в челюсть, Коля запрокидывает голову и отступает на несколько шагов. Вскидывает голову с безумным смехом. — Уже лучше, давай ещё разок! Тут Морозов уже бросается на него, вцепившись в рубашку на груди, вжимает в стену. Минин смотрит на него сверху вниз, между их лицами пара жалких сантиметров. — Я сказал ударить, а не приставать ко мне.

***

Прозрачная осень, мятежная, трагичная пора. Последняя красота, последнее тепло. За городом пахнет дымом от горящих торфянников, березы стоят желтыми флагами. Вода в реке кажется неподвижным черным зеркалом, и на этом зеркале — желтые кораблики листьев. А небо темно-голубое, глубокое и чистое. — Безнадежный ты человек, Морозов. В руке 80 грамм черного металла. Военный ПМ. Рука, непривычная к стрельбе, дрожит, и пули не попадают. На Коле черная водолазка, и он то и дело пальцами раздраженно отгибает воротник. Рукава закатаны, а волосы, выбившись из укладки, падают на лоб. Где-то на небольшом расстоянии стоят черные волги, курят, сидя на капотах братки, пьют холодную водку из алюминиевых стопок. Играет шансон. — Руку ровно, ну! И не сгибай! — Минин склонив голову над плечом Олега, прищуривается в сторону цели. Обхватывает его ладонь, золотые перстни впечатываются в костяшки, с силой выпрямляет руку и наводит. Олег чувствует его раздражение, запах одеколона и сигаретного дыма возле лица. — Коля, — вздыхает он, — начерта мне стрелять из пистолета, скажи? У меня его даже нет. — Будет, значит. Ну?! Пли, — рявкает он на ухо как в армии. Олег спускает курок, от звука зажмуривается и инстинктивно дергается. Но Минин держит его руку, поэтому пуля всё же входит в дерево. Морозов опускает ПМ и вздыхает, проводя рукой по вспотевшему лицу. Коля отхлебывает из фляги. Олег смотрит на него и говорит: — Я все равно не смог бы ни в кого выстрелить. — А думаешь я мог?..— взрывается Минин. — Мне было двадцать! А мне сказали — или ты, или они. — Ты не на войне, — тихо сказал Морозов. — А здесь всё то же самое, — прорычал Коля, несдержанно схватив его за рубашку на груди. — Открой глаза! Ты думаешь, я плохой? Думаешь, это я один такой ублюдок? — Я не это хотел сказать... — А если так? — Коля сунул дуло пистолета ему в лицо. — Если так сделаю? Не будешь в меня стрелять? Все, кого я убил, с радостью убили бы меня. Привезли бы в такой вот лес и дали лопату в руки. Олег отступил на несколько шагов. Николай схватил его за предплечье, и приблизившись к лицу прошипел: — Я не хочу, чтобы тебя кто-то... Я всех лично себе могилы рыть заставлю. Но если меня не будет рядом, ты должен защитить себя сам. Он силой вложил пистолет в его руку. Коля не вернулся с войны. Она все ещё бушевала в нем и вокруг него, а сколько было таких как он? Вся страна была будто охвачена войной, только не явной, а черной и крамольной, и причина была в головах людей с наградными ПМ-ами в руках. Все они были безумны, и не находили покоя, пока сами не оказывались в сырой земле. Они будут грабить и убивать, только чтобы их не ограбили и не убили самих, а деньги и власть в их руках сделают их ещё хуже. Коли, которого Олег знал, которого любил в свои далёкие двадцать лет, больше не было, и он никогда не вернётся. Олег наводит руку на ствол березы и спускает курок, потому что он не может бороться, и не может отпустить. И помочь ему тоже не может. Глаза у Коли черные, злые и безумные, и только когда он пьян они смягчаются, и движения его рук теряют свою нервозность. Он попадает в цель. Рука Коли на плече разжимается и гладит его по спине. — Уже лучше, — хмыкает он слегка неразборчиво, сжимая в зубах сигарету. Рука задумчиво водит по его пояснице. Когда подходит Волков, он убирает ее, неловко похлопав по спине напоследок. — Чего тебе, Серый? — спрашивает он небрежно. — Да вот... это... Че с Чеченом-то делать? — С Чеченом, — усмехнулся Минин и вдруг, приобняв Олега, обратился к нему, — Да, Лёлик, подскажи мне, что делать с Чеченом? Может надо отпустить его? Олег молчал. Коля весело продолжил: — Да, знаешь, я сегодня такой милосердный... Отпусти эту паскуду, пусть побегает, а ты ему вслед постреляй, чтобы обосрался. А мы с тобой, Олежек, посмотрим, как быстро потом до меня доберутся. Начался мелкий дождь. Волков ушёл. Николай поднял с земли кожанку и накинул ее на плечи. Он стоял и смотрел на соседний холм, по которому как заяц побежала человеческая фигура. В воздухе раздались разрозненные выстрелы. Морозов смотрел в другую сторону, туда, где по небу пролетел клин птиц.

***

Это случилось в конце ноября. В кои-то веки Минин выехал в ресторан без своих братков, он открыл дверцу бэхи и вышел, в то же мгновение рядом остановилась тонированная приора. Раздались выстрелы. Две пули в живот, одна в грудь, ещё две ударили по корпусу автомобиля, выбив стекла. Когда Олег выскочил из машины, Коля уже сполз на землю, прижимая руки к животу и хватая ртом воздух. — Блять, Чечен...тварь... достану... — просипел он. — Тихо, тихо, — пробормотал Олег, зажимая руками рану. А кровь текла и текла, сквозь пальцы, и снег пропитался ей как медицинская вата. — Сам я идиот, надо ж было так подставиться... Дай трубу. Он позвонил Волкову, а потом со злостью швырнул телефон в сторону. Некоторое время молчал, только надсадно дыша. — В восемьдесят третьем, — наконец с трудом проговорил Коля, — меня подстрелили. Думал сдохну. Я лежал и ждал, и только... только и видел небо... и тебя... вспоминал. Мне жалко стало, что я не могу тебя увидеть в последний раз. Лежал и плакал, как дурак, а потом Серый пришел... — Коля, Коля, — шептал Морозов, — ты только подожди, всё будет хорошо. Всё нормально, только давай, смотри на меня. — Холодно, — отстраненно проговорил Минин, и когда он хватал ртом воздух, в груди у него хлюпало. Это было очень очень плохим знаком, но Олег старался об этом не думать, — А тут... жарко... — Коля вслепую пошарил рукой по груди, сжал руки Морозова, прижатые к ране. — Допрыгался я, да? И так хочется ещё немного пожить... Я бы... Умнее был... Господи, ну и дрянь же ты, неужели... сейчас... — Поживешь ещё, Коля, только держись, пожалуйста, держись, совсем немного потерпи. — Нет уж, — Коля рассмеялся, но тут же зашелся в булькающем кашле, — всё... Финита...ля комедия... Прошла жизнь, и не заметил как... А может и не Чечен меня?... Может... Но теперь ему тоже конец. Пусть так, значит... судьба... Не плачь, Олежек, ты ещё поживешь... за меня поживешь... Ты лучше меня. Ты... Минин протянул руку, погладил Олега по лицу, схватил за воротник рубашки, оставляя кровавые следы, а снег падал и падал сверху, и таял на горячей крови. Из уголка рта Коли потекла тонкая струйка, мимо кривого шрама и упрямого подбородка с неровным слоем щетины. — Прости, — тихо сказал он, — прости меня. За всё. Так всё у нас глупо было... Так глупо, и жизнь глупо прошла... Издали послышался вой сирены. А снег падал и падал, и не таял на одежде, и жег лица холодными иглами. Горячая кровь толчками лилась сквозь пальцы. Колина рука опустилась. — Скорая, там, слышишь? Сейчас все будет хорошо, потерпи чуть-чуть, — шептал Олег, и растаявший снег стекал по лицу как слезы. — Нет, — еле слышно прохрипел Минин, — мне то... лучше знать... Сколько у меня на руках умерло... Сколько их там было?.. Я тоже должен был... Ещё там... Ничего, ничего, пусть так... Господи, как больно... Волков... Волкову скажи, что я его вспоминал... Хотя лучше тебе держаться подальше... от них... Живи как жил... Не бери деньги, не садись... в машины... Возьми... Вот... Он бессильно пошарил рукой по снегу, пачкая его красным, всё же дотянулся до кармана пальто и вытащил пистолет. Сунул в руки Олегу, но тот не взял, прижимая их к ране. — Да брось ты, разве не видишь... — с легким раздражением пробормотал Коля, — Я тебя учил стрелять... Возьми... Не давайся никому... ни мусорам, ни этим... с-собакам... Он с неожиданной силой отнял от раны руку Олега и прижал ее к лицу. — Я тогда плакал, боялся, сейчас нет... Я н-ничего не боюсь... Блять, когда это кончится, сука... С-сука... Сирена была совсем близко, когда он закрыл глаза и замолчал, не смотря на все попытки Морозова удержать его в сознании. Когда из черного бумера выскочили братки, скорой все ещё не было. Москва стояла в пробках, мела метель, из какой-то машины рядом раздавалось: "...Тень ко мне повернулась спиной, тень уже не танцует со мной..." Кто-то оттолкнул Олега. Было поздно, совершенно поздно. Он не слышал ничего, кроме этой песни, липнущей черным дегтем. "Эта музыка будет вечной, Если я заменю батарейки, Эта музыка будет, будет вечной, Если я..." Раздался звон стекла и музыка смолкла. Нет, он не видел, кто стрелял, нет, он ничего не знает, нет, нет, нет... Он машинально сжимал пистолет в руке в кармане плаща, но если бы он сейчас увидел, удивился бы, что действительно взял его. Он отошел от дороги и медленно побрел куда-то. В каком-то дворе он долго тер лицо снегом. Он сидел на полу на своей кухне, было холодно, очень холодно, и в голове пустота. Ему хотелось уснуть, хотелось тяжелого сна без снов, как в детстве. Но в мире будто не осталось ничего, кроме запаха крови и холода, и бесконечно крутящегося в голове голоса Коли. "Финита...ля комедия..." Памятник Минину поставили на Новодевичьем. На громаде из черного мрамора он был изображен детально в полный рост и с сигарой в зубах. Олег пригляделся — был виден даже кривой шрам на щеке. За его спиной был изображен мерс, и горы банкнот в пачках... Под снегом лежали красные гвоздики. "Прошла жизнь, и не заметил как..." Олег докурил и потушил сигарету о мраморный столик. Минин понимающе и слегка снисходительно улыбался со своего надгробия.