На исходе двадцатого века

Над родною над отчизной бесноватый снег шел.

Багажник со скрипом открылся. Перед взглядом Чечнева предстал Коля Минин по прозвищу Лютый. Минин дернул его за воротник, поднимая, и вытащил изо рта кожанные перчатки, заменявшие кляп. Его черные глаза ничего не выражали, только извечный колючий холод. Рот — кривая темная линия, пересеченная другой, светлой, как молния идущей через всю щеку. Чечен нервно облизнул губы. — Ну вот мы и встретились с тобой, Миша, — оскалился Лютый. Несмотря на сковавший Чечена страх, он самым беспечным образом ухмыльнулся. — Соскучился? Миша Чечен не хотел умирать. Будь он слабее, он бы умолял на коленях. Но в этом не было смысла, когда тебя уже привезли в лес в багажнике, это вдвойне не имело смысла в случае, когда ты имеешь дело с Лютым, и втройне — если в прошлом ты имел неосторожность приблизиться к нему больше, чем другие. Таких Лютый считал за потенциальную угрозу, и рано или поздно их жизнь заканчивалась с дулом у затылка в таком вот осеннем прозрачном лесу. — Не мог дождаться встречи, — хмыкнул он. — Мог бы просто пригласить. Знаешь, только в более подходящее место... Хотя если ты любишь на природе, то в общем, и в этом есть что-то романтичное... — издеваясь, сказал Миша. Уже без улыбки Минин проговорил: — Берега ты попутал, Чечен. Ещё и бегал от меня. Вот и пришлось тебя сопроводить... Для деловой беседы. — Ну, извини, — Миша продолжал улыбаться. Минин смотрел на него сверху вниз, выражение его лица было нечитаемым. — Бог простит, — бросил он и захлопнул крышку. Когда багажник открылся снова это был уже не Минин. Тогда Чечен понял — конец. Его под руки выволокли из багажника, развязали. Чуть в стороне от машин поставили на колени. — Пусть меня лично Лютый!.. Пусть сам!.. — выкрикнул он уже истерично. Судя по всему Минин даже не присутствовал при его расправе. Миша почувствовал идиотскую обиду — ублюдок пожалел ему даже пули из собственного пистолета. Отдал своим псам как какую-то мелкую сошку. — Завали, — рыкнули сзади. Холодное дуло прижалось к затылку. Миша вскинул голову и глянул на бессовестно красивое синее небо. Почему палач медлил? Храбрость покидала Чечена с каждой минутой. Он глянул на березки, шумящие желтыми листьями. А скольких он сам так же порешил в лесу? А ему даже оказали честь — не заставили рыть себе могилу. — А теперь съебывай отсюда, да побыстрее, — вдруг рявкнул голос рядом. Дуло убралось от его затылка. Не сознавая до конца произошедшего, Миша побежал вперёд по холму. Он не думал о том, как унизительно быть убитым, убегая. Ему хотелось жить. Очень. Выстрелы раздались со всех сторон, но Миша продолжал бежать. Только бы ещё немного пожить, только бы добежать и скрыться из виду. Только бы спастись. Он забежал в соседний лесок и упал на землю, на прелую холодную траву. Он был жив. Раз не попали, значит стреляли просто для острастки, значит ОН решил отпустить. Дыша загнанно, до хрипов в груди, Чечен ненавидел его. Сунуть бы его так же в багажник, и отвести в лес. Только дело довести до конца.

***

Когда пришла весть о смерти Минина, Чечен почувствовал, как в груди что-то кольнуло. И никакого облегчения. Однажды он пришел к нему на Новодевичье. Минин на каменной глыбе был изображен, как водится, пафосно, в полный рост и с мерсом на фоне. Лицо его навсегда застыло со спокойной улыбкой превосходства. Чечен знал его другим. Отчаянным, грубым, бешеным. Знал, как он сжимает зубы и исступленно матерится, и помнил татуировку у него на спине и шрам на щеке. И даже запах его одеколона, перемешанный с дымом вечного кэмела. Он сам когда-то готов был убить его и смотреть потом, как он умирает в луже крови. Или ты, или тебя. Коля был солдат всю свою жизнь, и это был его принцип. Но все случилось иначе. — Ну, привет, Лютый, — вполголоса проговорил Миша и закурил, глядя ему в лицо.

***

Минин похлопал его по колену и проговорил на ухо, перекрывая музыку на фоне: — Ну что, за знакомство, Михаил Романыч? — За знакомство, — согласился Чечен. "Твой поцелуй как преступленье, это любовь, забудь сомненья..." — орал магнитофон. Пили потом ещё очень много, пока наконец не дошли до брудершафта. Лютый, перекрутившись с ним логтями, выпил, и тут же схватил его за ворот и прижался губами к губам. Поцелуй вышел совсем не братским, и Чечен подумал, что Минин совсем уже охуел. Пахло от Коли хорошими духами и табаком. Чечену не хотелось возражать. Пьяный кураж заставил его прижаться ближе и сунуть язык ему в рот. Минин отстранился. — Пошли, выйдем, — промычал он на ухо. — Куда? — Перекурим. На улице была глубокая черная ночь, будто на юге. — Пошли в машину. Они сели в его черную бэху. Лютый действительно вытащил пачку "самца" и протянул ему. Потом прикрыл оба кончика сигарет ладонью и щелкнул зажигалкой. Миша взглянул на него и облизал губы. Целая ночь была впереди.

***

Машина тормозит у загородного коттеджа. Они выходят. — Шеф, машина ещё нужна сегодня? — спрашивает в окно водитель. — Нет, поезжай домой, — Минин с пьяным дружелюбием треплет его по плечу, — утром вернёшься. — Во сколько? — Не раньше часа. Чечен стоит рядом с машиной и, прижимая к губам сигарету, думает — «То ли убить он меня хочет, то ли трахнуть. Какого черта я вообще поехал?.. Вот и водителя отослал.» В тишине поселка слышится крик какой-то ночной птицы. — Пошли, — шепнул Лютый, и повел к дому, держа за локоть. Вроде держит почти нежно, а хватка железная, как у хищника. Они раздеваются. Дом пустой и темный. Минин берет у него из рук пальто. В зале на столе накрыта поляна. На немой вопрос Чечена Лютый отвечает: — Со вчера осталось. Будем пить? — Будем. А что ещё остаётся? Бутылка водки запотевшая, по стенке сбегает капля. Минин разливает в две рюмки. Чечен думает — а может трахнуть, а потом убить? В серых глазах Лютого есть что-то гипнотическое, и захочешь — не убежишь. Миша бежать, в общем, не хочет. Его разморило от порошка и выпитого раньше спиртного. Он быстро проглатывает водку и заедает соленым огурцом. Наливают ещё, потом ещё. Они не чокаются. А потом Минин целует его. И они падают куда-то, а кажется, что падает вся комната, под спиной оказывается кожаное сидение дивана, а чужая рука возится с его ремнем. По крайней мере, если его потом убьют, это будет достаточно тупое завершение жизни. — Красивый ты, Миша, — выдыхает Минин, и это опять почти что нежно, если забыть, кто перед тобой. Вернее нависает сверху, и неверный свет выхватывает искаженные шрамом черты его хищного лица. Чечен сглатывает и смотрит ему в глаза. Влечение к Лютому всегда процентов на пятьдесят состоит из страха. Минин отстраняется и снимает пиджак, стягивает с шеи галстук. Утром Чечен обнаруживает, что с его щегольской шелковой рубашки оторваны пуговицы. — На тебе, новую купишь, на, — Минин кидает на постель деньги. Не деревянные, а баксы. Зеленые бумажки на смятых белых простынях. Чечен любит деньги больше всего на свете. — Маловато будет, — говорит он. Минин бросает на кровать пачку, перетянутую резинкой. — Я щедрый человек, Миша. Помни об этом. Чечен берет пачку денег, хотя ясно понимает, что не стоило. Хотя роль дорогой проститутки его в этот момент нисколько не унижает. — Иди, поешь там что-нибудь. Фил где-то внизу должен быть, он тебя увезет, — равнодушно говорит Минин, не глядя на него. Пепел с его сигареты падает на белую простыню. Фил сидит за столом в зале. При его появлении он поднимает взгляд и коротко бросает: — Поедете? — Да. — Прям щас? Миша смотрит на икру на столе. Он голоден, но есть сейчас здесь за столом с этим водителем кажется каким-то унижением, поэтому он бросает: — Через час, — шипит Чечен, — поехали. И выходит из комнаты первым. В прихожей в темноте надевает свое пальто, влажное после вчерашнего дождя. Адрес свой он Филу не называет. Называет находящийся неподалеку рынок.

***

Он лежит на его груди и смотрит в стену напротив. Они оба лежат и притворяются спящими. — Коля. Минин вздрагивает, будто забыл, что рядом с ним кто-то был. — М? — хрипло отзывается он. Они оба не сильно-то и пьяные сегодня, поэтому разговор не клеится, да и уснуть сразу не удается. Мише хочется уехать сейчас, пока между ними висит отголосок близости, потому что если дождаться утра, Лютый будет равнодушен и раздражен. Не вставая с постели, он бросит — "иди там, поешь че-нибудь внизу", потому что ему хочется избавиться от него поскорее, хочется остаться одному со своей похмельной головной болью и задвинутым на задворки сознания сожалением. — Тебе сны снятся? Нелепый детский вопрос, но о чем ещё спросишь лежа ночью в постели с в сущности совершенно чужим человеком? — Сны? — рассеянно отвечает Минин, и его рука автоматически перебирает волосы Чечена, — Бывает и снятся. — О чём? — Афган, чаще всего он. Бывает снится то, что до было... — А что было? — Слушай, я на допросе что ли? — Просто интересно с тобой поговорить. — Да, обычно мы мало разговариваем, — усмехается он. — Что было? Мне было двадцать лет, я учился в институте. Он выдохнул эти слова и надолго замолчал. — На кого учился-то? — На радиста. Миша немного повозился, укладываясь удобнее. — А я только десять классов закончил. Потом... два года, вышел по УДО... Почему-то ему было неприятно произносить "тюрьма", "сидел", хотя он этой страницы своей биографии никогда не стеснялся. — За дело? — хмыкнул Минин, не уточняя, впрочем, за какое. — За дело. — Плохо там было? — помолчав, спросил он. Чечен задумался. Границы плохого и хорошего слишком много раз менялись за последнее время, время стирало в воспоминаниях прошлого все без разбора, делая плохое не таким уж плохим, а хорошее не таким уж хорошим, а иногда и превращая одно в другое. — По-разному, — ответил он. — Выходит, как и везде. — Как и везде, — повторил Миша. Ему вдруг отчего-то ужасно захотелось выложить Минину всё, чтобы он пожалел его, чтобы понял, хотелось, чтобы ему было искренне не наплевать на него. Таких жалких порывов Чечнев не испытывал давно. В носу защипало, и он понял, что если Лютый сейчас ещё что-то спросит, то он просто не сможет ответить, потому что горло будто кто-то сжал, не давая вздохнуть. Давно воспоминания не ударяли его так неожиданно и сильно, как ботинком в живот. Пальцы Минина задумчиво перебирали его волосы. — Знаешь, и на войне по-разному было. Совсем по-разному, — медленно произнес он. — Я сейчас вспоминаю, что самое большое счастье и самое большое горе я пережил там, а сейчас как будто не осталось ничего, всё там похоронили. Чечен почувствовал, что его отпустило. Слова Минина захватили его мысль, уводя от ненужных воспоминаний. Он вспомнил его пустые черные глаза. "Всё там похоронили..." — Давай спать, — со вздохом произнес Минин и зашевелился, немного отодвигаясь в сторону. Миша приподнялся с его груди и лег на подушку. Лютый повернулся на бок, оставляя Чечневу только свою широкую спину с крестом на правой лопатке. — Я бы хотел узнать тебя до всего этого, — сказал Миша в эту спину. Минин повернулся обратно и усмехнулся. — Я бы тебе не понравился.

***

К могиле подошел мужчина. Чечену показалось, что он видел его с Лютым, но не мог вспомнить точно. Они равнодушно кивнули друг другу. Миша вытащил из кармана плоскую флягу, отпил и протянул незнакомцу. Тот, мгновение посомневавшись, взял и тоже отпил. Передал обратно. Мужчина был какой-то... интеллигентный что ли. Не мог такой быть одним из бандитов Лютого. Родственник или черт знает кто. Чечен снова скользнул по нему равнодушным взглядом, и молча пошел прочь, бросив сигарету в снег. Временами он скучал по Лютому, но признаться себе в этом было равноценно добровольной сдаче в плен. Прошел уже год с того ноября. Чечен крутил руль своей девятки по Пречистенке, шел мелкий снег. "...Дорога серпантинная, Мелодия старинная, А ночь такая длинная, Когда ты не со мной..." — бодро пел Маликов из динамиков. В голову лезли непрошенные воспоминания. К слову, Миша уже год не мог терпеть запаха кэмела. Бывало чувствовал его, и к горлу подступала тошнота. "Звезда моя далекая, печаль моя глубокая..."

***

"Звезда моя далекая, печаль моя глубокая..." На плечо легла тяжелая рука. Тут же потрепала по-хозяйски по шее. Миша замедленно отреагировал — поднял мутный взгляд на подошедшего. Перед ним стоял Минин. Чечен расплылся в глупой улыбке. — Ко-оля, давай, садись со мной, — он указал жестом на стол, на котором, помимо выпивки и закусок была дорожка "снежка" и разбросанные рублевые купюры. — Я вообще-то по делу. От Лютого пахло морозом и сильно одеколоном, будто он только что умывался. И он был совершенно неуместно трезвым. Миша знал, что с трезвым Мининым у них никогда ничего не клеилось, даже разговоры. Лютый уселся рядом с ним на диван и тот как-то жалобно скрипнул. Чечен налил из графина холодной водки и протянул ему. Выпив, Минин помотал головой и, посмотрев на Чечена в упор, произнес: — Разговор вот какой: как будем точку делить? — Какую точку? Миша сейчас существовал в мире, бесконечно далеком от дележа территорий, от рэкета и всяких там точек. Он потянулся к свернутой купюре. — Заправку на Пролетарке. Погоди, — он поймал его руку. Заправка на пролетарской улице официально не была закреплена за бандой Чечена, но он все равно иногда совершал приходы в нее за "данью". Заправка была хорошей кормушкой. Миша выпрямился и потер переносицу. За время его мыслительного процесса, Минин успел выпить ещё рюмку, почти не закусывая. — А че ее делить, она наша. — Нихуя, — медленно помотал головой Лютый, — вы ее не крышуете, только деньги сосете. А я ее возьму под крышу, все обеспечу в лучшем виде... — Ты че, Лютый, охуел? Минин поднял брови. — За базаром следи. — Ну ты... блять... — Это ты, Миша, блядь. Лютый схватил его за челюсть почти до боли сжав пальцы, не давая возможности вырваться. Мутным взглядом Чечен провел по лицу Минина и облизнул губы. В следующее мгновение они уже яростно целовались, руками хватаясь друг за друга. Спустя некоторое время, Чечен откинул мокрую челку со лба и откинулся на подушки, не делая попыток застегнуть ширинку. — Ладно, — отмахнулся он, тяжело дыша, — забирай к черту эту заправку... нахуй она мне... не нужна... — Ну вот сразу бы так, — бесстрастно проговорил Минин. — Может хоть процентик отстегнешь? — спросил Миша, держа в зубах незажженую сигарету. — Поживём увидим.

***

— Ты когда деньги вернешь, Миша? — вкрадчиво спросил Лютый, отнимая от губ сигарету. Чечен замер лицом, а затем снова натянул улыбку и шутливо протянул: — Умеешь ты момент испортить. Ну какие деньги, Коля?... — Два миллиона зелёных, — без улыбки ответил Минин. — У тебя неделя. Миша застегнул штаны и накинул на плечи рубашку. Были времена, когда ему думалось, что к любовнику Лютый будет снисходительнее и может в конце концов совсем забудет о деньгах. Но теперь он знал — то, что он побывал в постели Минина, не давало ему никаких преимуществ, скорее наоборот. В каком-то извращенном смысле Лютый был как самка богомола, которые, как известно, откусывают своим самцам голову после соития. За тем лишь исключением, что он сам был во всех смыслах самцом — доминирующим, хищным, опасным. Чечен знал, что влечение к нему всегда на пятьдесят процентов состояло из страха. Сам он, конечно, не мог зваться жертвой, он скорее был просто хищником помельче. Кто угодно был мельче в сравнении с Лютым. Какой черт дернул его позвонить тогда именно ему? Он просто хотел жить, как угодно, только жить. Дикое, совершенно животное желание. Он крупно задолжал, и тот звонок внезапно действительно спас его — Лютый выплатил долг. Два миллиона баксов. Потом они ехали по ночному городу, почему-то Минин сам был за рулём, а его братва ехала на другой машине, неотступно плывущей по городу за ними. — Сроку тебе до июля, — проговорил Лютый, крутя баранку одной рукой. Золотые перстни сверкали в скудном свете фонарей. Фонари выстроились рядом вдоль шоссе, некоторые из них не горели и ряд был неровным, как щербатая улыбка. Чувствуя, как перед глазами всё расплывается, Миша машинально трогал языком выемку между зубами, где ещё недавно был зуб. Рот то и дело снова наполнялся кровью. Он сглотнул и снова приложился к мининской фляге с коньяком. Слова Лютого о деньгах прозвучали как-то неуместно, потому что Чечен чувствовал сейчас такое облегчение, что думать о последствиях своего поступка у него совершенно не было желания. Тем не менее он вновь влез в долги, и теперь к ещё более опасному человеку. — Чего?... — переспросил он, пытаясь закурить. Руки дрожали. — Того. Деньги вернешь в июле. И не заставляй меня ждать, я этого не люблю. Миша промолчал. Наверное, когда он просил Минина спасти его, он все же немного надеялся, что это будет безвозмездно. — Понял меня? — Понял, не дурак. Всю оставшуюся дорогу Чечен бессмысленным взглядом смотрел в окно, не разбирая дороги. Он сполз вниз на сидении, потому что, избавившись от напряжения, почувствовал, что сил у него совершенно не осталось. Наконец, автомобиль резко затормозил. — Приехали, — буркнул Минин. — А?.. — Приехали, говорю. Миша выглянул в окно. Бумер Лютого стоял во дворе, где в многоквартирном доме на десятом этаже располагалась квартира Чечена. — Ты откуда знаешь, где я живу?.. — растерянно проговорил он. — Я вообще много о тебе знаю. Так что в случае чего бегать от меня бесполезно, — проговорил Минин то ли в шутку, то ли серьезно. Повисло молчание. Чечен понял, что пора уходить. Он схватился за ручку двери. — Погоди. Ты как вообще? Нормально? — внезапно спросил Лютый таким тоном, будто слова эти пришлось из себя выдавливать. Миша замер. Нервно усмехнулся. Потер рукой шею. — Да знаешь... Жив и ладно. — Ладно, — сказал Минин, — бывай. — Пока. Он вылез из машины и пошел к подъезду. Только открыв железную дверь, обернулся — тачка Лютого и пара машин сопровождения все так же стояли, дожидаясь пока он благополучно скроется в доме. Если бы Миша не был так заебан всем произошедшим, ему, пожалуй, был бы приятен этот неожиданный жест внимания со стороны Лютого. Но он мог думать только о том, как доползти до квартиры, с трудом попасть в скважину ключом, потом упасть на диван, завернуться в шерстяное одеяло как был, в костюме, и забыться тяжелым сном до утра. С середины июля Чечен стал бегать от Минина. В сентябре оказался в багажнике его машины. Это промедление было обусловлено явно не тем, что Лютый не мог достать его раньше. Он просто давал ему шанс. То, что он в итоге отпустил его было не стратегическим решением, а внезапной прихотью. Следующей прихотью могло стать желание все же убить его. Но он не успел этого сделать. Судьба настигла его в ноябрьский день тысяча девятьсот девяносто шестого. В случае Лютого не стоило даже задаваться вопросом за какие грехи и кто захотел его смерти. Чечен и сам подумывал было убить его. От отчаяния. Он просто хотел жить. Он готов был ради этого избавиться от Минина, но он не знал, хватило бы ему духу в случае чего самому спустить курок. Не в затылок, а глядя в лицо с темными колючими глазами. Иногда он представлял, как держит в руках пистолет, а Коля стоит перед ним на коленях. Но даже в своих мыслях он не мог представить, чтобы Минин умолял его пощадить. Чечен знал, он был улыбнулся и сказал: — Выходит не такая уж ты трусливая скотина. Или: — Не думал, что у тебя всё-таки есть яйца. Расплата настигла Мишу в новогоднюю ночь тысяча девятьсот девяносто седьмого. Его белая девятка, начиненная взрывчаткой взорвалась как импортный фейерверк, как только он сел в нее возле того самого ресторана "Тетерев". После этого его братки резко стали более сговорчивыми и в течение недели собрали пресловутые два миллиона зеленых. Передали их за городом, прямо в руки Сереги Волкова по прозвищу Серый, который после смерти Лютого занял его место.

***

— Коля, я не хочу умирать. Мне страшно. — А ты не бойся... Все там будем... Голос Минина звучит, будто он стоит в большом зале и голос его гулко отражается от стен. — Сам ты разве не боишься? — Чего мне теперь-то бояться, — Лютый коротко хрипло смеётся. — Что? О чем ты?.. — Я же умер. Дурак ты, Чечен. Забыл что ли? Миша просыпается в холодном поту, хватая ртом воздух, и долго не может понять, где он. Вокруг темно, и он несколько минут бьется в какой-то необъяснимой панике. Откуда-то раздается смех и собачий лай. Это возвращает Чечена в реальность. Он просто уснул в своей машине, он не погребен заживо и не заперт в багажнике. В голове всплывают последние минуты сна. Он вспомнил слова бабушки в детстве, когда она рассказывала, как ей снятся умершие родственники. И она в каждом сне ждет, когда позовут за собой, а они все не зовут и не зовут. Звал ли его Лютый? Перед глазами встало его лицо выбитое на камне. Спокойный, снисходительный взгляд, и полуулыбка, и кривой шрам на щеке. За окном снег шел крупными мокрыми хлопьями. Было тридцатое декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого.